Главная » Статьи » Наука » Исследования

Так НЕ говорил Сталин

Как вы, наверное, уже догадались, речь в этой статье пойдет о НЕ-сталинских текстах, по тем или иным причинам приписываемых ему. Источник таких ошибок чаще всего один – пренебрежение критическим подходом к документу. Последствия подобного легкомыслия могут быть разными, но всегда – печальными, ибо заблуждения еще никому не помогали. В случае с вождем, интерес к которому со временем закономерно возрастает, а идеологические баталии вокруг его фигуры не только не прекращаются, а наоборот – становятся все ожесточеннее, вольная или невольная небрежность относительно приписываемых ему слов тем более недопустима.


«Я, кажется, уже почти выкурил всех врагов…»

В процессе подготовки очередных томов Сочинений И.В. Сталина сотрудники Рабочего университета имени И.Б. Хлебникова из года в год ведут исследовательские и поисковые работы с целью выявления малоизвестных или вообще не публиковавшихся ранее сталинских текстов. Конечно, основная работа ведется в архивах, но иногда в поле зрения попадают ценные публикации. Речь, в первую очередь, об изданных в разные годы скромными тиражами тематических сборниках документов и мемуарной литературе. Несмотря на уместный скепсис в адрес последней со стороны историков-профессионалов, воспоминания того или иного деятеля подчас оказываются для нашей работы ценным подспорьем.
Особняком стоят записи о моментах общения со Сталиным, проходивших либо один на один, либо обнародованные тогда, когда иных свидетелей уже не осталось. О достоверности таких свидетельств без привлечения дополнительных, хотя бы косвенно их подтверждающих источников сказать ничего нельзя. Зато нетрудно бывает убедиться в их вымышленности.

В 1968 году минуло двадцать пять лет с Тегеранской конференции «большой тройки», по сути фиксировавшей статус Советского Союза как сверхдержавы. Не зря тогда же, в 1944-м один из американских военных обозревателей охарактеризовал результаты Тегерана как дипломатический Сталинград Сталина.

Спустя четверть века сверхсекретная конференция глав ведущих держав антигитлеровской коалиции стала историей. Правда, крайне политизированной, - в годы разразившейся «холодной войны» иначе быть и не могло (впрочем, что изменилось сейчас?). Американская сторона опубликовала свои записи встреч и переговоров в Тегеране еще в 1961 году1. В ответ в СССР началась публикация советских записей Тегеранской конференции в журнале «Международная жизнь», а в 1967 году в свет вышла книга «Тегеран – Ялта – Потсдам» – сборник документов конференций руководителей трех стран антигитлеровской коалиции, проходивших в Тегеране (28 ноября – 1 декабря 1943 г.), Ялте (4 – 11 февраля 1945 г.) и Потсдаме (17 июля – 2 августа 1945 г.).

Таким образом, к 1968 году были представлены версии обеих сторон. Однако совпадали они не на 100 процентов, ибо, как вспоминает профессор Дипломатической академии МИД РФ З.В. Зарубина, входившая в Тегеране в группу, обеспечивающую безопасность президента США, и выполнявшая роль связующего звена между советской и американской службами безопасности, стенограмм тогда не вели2. Записи делались переводчиками в форме отчета по стенографическому протоколу, который они сами же вели во время перевода3. Напряженный режим работы и нагрузка, которую испытывал технический персонал при обслуживании столь важных, без преувеличения имевших исторический масштаб переговоров накладывали свой отпечаток на ведение записей. Так переводчик американской стороны Чарльз Болен после возвращения из Тегерана в Москву направил в Государственный департамент меморандум, содержащий добавления и уточнения к своим записям в Тегеране, восстановленные им в первые дни после завершения конференции4.

Учитывая все это, трудно отрицать ценность воспоминаний непосредственных участников переговоров. И вот в 1968 году в свет выходит книга одного из советских переводчиков на Тегеранской конференции В.М. Бережкова5 «Тегеран, 1943. На конференции большой тройки и в кулуарах». К тому моменту Валентин Михайлович уже более двадцати лет проработал в журналистике, приобрел опыт литературного труда, и его книга, в которой широко использованы личные впечатления участника поистине исторических событий, читается с неослабевающим интересом, что называется, на одном дыхании.

Автор повествует о конференции в контексте военно-политической обстановки, сложившейся к осени 1943 года, посвящает отдельные главы несостоявшемуся покушению гитлеровцев на «большую тройку», их попыткам выкрасть секретные протоколы конференции и т.д. Но главный интерес, конечно же, представляют те фрагменты книги, где рассказывается непосредственно о переговорах глав государств.

Сообщив вкратце подробности своего прибытия в Тегеран, Бережков переходит к рассказу, озаглавленному «Диалог двух лидеров». В чем уникальность этого рассказа? «На беседе, о которой идет речь, кроме Сталина, Рузвельта и меня, переводчика, никто больше не присутствовал, - пишет Бережков. – Рузвельт предупредил, что будет один, без Чарльза Болена, который обычно выполнял роль переводчика американской делегации. Видимо, Рузвельт решил не брать никого с собой, чтобы атмосфера беседы была более доверительной. Мне предстояло переводить всю беседу одному»6.

Далее автор приводит интереснейший текст, особое место в котором занимает более чем неформальное вступление, так сказать, знакомство двух выдающихся политиков:

«– Хэлло, маршал Сталин, – бодро произнес он [Рузвельт. – Авт.], протягивая руку. – Я, кажется, немного опоздал, прошу прощения.

– Нет, Вы как раз вовремя, – возразил Сталин. – Это я пришел раньше. Мой долг хозяина к этому обязывает, все-таки Вы у нас в гостях, можно сказать, на советской территории...

– Я протестую, – рассмеялся Рузвельт. – Мы ведь твердо условились встретиться на нейтральной территории. К тому же тут моя резиденция. Это Вы мой гость.

– Не будем спорить, лучше скажите, хорошо ли Вы здесь устроились, господин президент. Может быть, что требуется?

– Нет, благодарю, все в порядке. Я чувствую себя, как дома.

– Значит, Вам здесь нравится?

– Очень Вам благодарен за то, что Вы предоставили мне этот дом.

– Прошу Вас поближе к столу, – пригласил Сталин.

…Сталин предложил Рузвельту папиросу, но тот, поблагодарив, отказался, вынул свой портсигар, вставил длинными тонкими пальцами сигарету в изящный мундштук и закурил.

– Привык к своим, – сказал Рузвельт, обезоруживающе улыбнулся и, как бы извиняясь, пожал плечами. – А где же Ваша знаменитая трубка, маршал Сталин, та трубка, которой Вы, как говорят, выкуриваете своих врагов?

Сталин хитро улыбнулся, прищурился.

– Я, кажется, уже почти всех их выкурил. Но, говоря серьезно, врачи советуют мне поменьше пользоваться трубкой. Я все же ее захватил сюда и, чтобы доставить Вам удовольствие, возьму с собой ее в следующий раз.

– Надо слушаться врачей, – серьезно сказал Рузвельт, – мне тоже приходится это делать...

– У Вас есть предложения по поводу повестки дня сегодняшней беседы? – перешел Сталин на деловой тон.

– Не думаю, что нам следует сейчас четко очерчивать круг вопросов, которые мы могли бы обсудить. Просто можно было бы ограничиться общим обменом мнениями относительно нынешней обстановки и перспектив на будущее. Мне было бы также интересно получить от Вас информацию о положении на советско-германском фронте.

– Готов принять Ваше предложение, – сказал Сталин»7.

Далее следует изложение беседы, в которой обсуждается ряд военных и международных вопросов (в частности, о восточном фронте, политике французского национального комитета, послевоенном будущем Франции, ревизии колониальных владений, об Индии и пр.).

Читатель, таким образом, узнает о содержании исторической (первой!) встречи Сталина и Рузвельта из уст единственного на момент выхода книги живого ее свидетеля.

Большинство читателей может так и подумать. При этом особую ценность свидетельству переводчика придает то, что, как следует из сравнения его воспоминаний с записью той же беседы, опубликованной в СССР8, неформальное начало, приводимое Бережковым, в отчет не попало (либо, как можно было бы думать, исключено редакторами при публикации).

Выглядит странно, что Рузвельт пошел на столь беспрецедентный шаг, как исключение из беседы американского переводчика. Действительно, во-первых, функция переводчиков на таких переговоров заключается прежде всего в адекватном донесении мысли своего руководителя до собеседника. То есть американский переводчик переводит слова Рузвельта Сталину, а русский – слова Сталина Рузвельту. Во-вторых, конечно же, переводчик должен следить за тем, чтобы его коллега не совершал ошибок, а в случае чего, и прийти на помощь. В своих «Автобиографических заметках» В.Н. Павлов9, часто выступавший в роли переводчика Сталина, цитировал своего британского коллегу: “Вот что писал Бирс в своей книге «Воспоминания переводчика» о моей работе переводчика: «Английская грамматика у него (Павлова), может быть, была несовершенной, но он редко терялся в поисках слова и всегда достаточно точно переводил смысл сказанного его шефом. Он быстро улавливал направление беседы и умело передавал темп, эмфазы (эмоционально-экспрессивное выделения. – Авт.) и тон речи своего шефа. Мы работали неизменно в паре почти три года. Его присутствие придавало мне уверенность, и я надеюсь, что вызывал в нем такое же чувство, ибо мы знали, что если один из нас споткнется при переводе какой-либо фразы, другой сразу тихонько подскажет решение”»10.

В качестве примера курьеза с переводом можно привести эпизод, произошедший с З.В. Зарубиной. «Однажды утром он [Сталин. – Авт.] пришел навестить Рузвельта и узнать, как тот себя чувствует, – вспоминает Зоя Васильевна. - А переводчиков не было. Я там оказалась. Сталин говорит: я могу к нему пройти? Я зашла к Рузвельту, спросила – пожалуйста! Разговор начался с простых вопросов Сталина к Рузвельту: как Вы себя чувствуете? как Вы спали? Президент США отвечал: да я спал хорошо, мне здесь все нравится, но с утра в пруду квакали лягушки – я никак не мог заснуть. Я повернулась, смотрю на Сталина и от сильного волнения забыла, как будут «лягушки» по-русски. Говорю: Иосиф Виссарионович, те маленькие зеленые животные, которые так квакают в пруду, не давали президенту Соединенных Штатов спать…»11

Позабыть, как по-русски будут «лягушки», беда небольшая. Переводчик О.А. Трояновский вспоминал, как во время встречи Сталина с британскими лейбористами осенью 1947 года, переволновавшись, стал вместо перевода повторять англичанам сталинские слова по-русски12. Тоже не смертельно: посмеялись, дали молодому человеку прийти в себя и продолжили. Другое дело, когда речь идет о переговорах на высшем уровне, касающихся важнейших военно-политических и международных проблем (а именно такие темы затрагивались в первой беседе Рузвельта и Сталина). Необходимо, чтобы собеседники, не отвлекаясь ни на что постороннее, абсолютно точно понимали друг друга. И для этого недостаточно наличия только лишь квалифицированных переводчиков. Напомним, что сотрудники внешнеполитических ведомств и СССР, и США, выполнявшие в Тегеране функции переводчиков, были дипломатами среднего ранга, хорошо владевшими проблематикой, обсуждавшейся на переговорах.

В свете этого кажется почти невероятным, чтобы Рузвельт при первом контакте со Сталиным положился на одного лишь советского переводчика. И, конечно, это было не так. Иначе откуда же взялась бы запись этой встречи в американских изданиях 1961 года, вышедших еще до опубликования советских записей!? Между тем, эта запись там есть и публикуется с подзаголовком: «Bohlen Minutes»13 (Протокол Болена, то есть им записан)14.

Остается предположить, что Бережков что-то запамятовал. Такое вполне может случиться, как никак 25 лет минуло. Однако знакомство с американской записью наводит на более тревожные мысли.

Дело в том, что публикации архивных документов в США и СССР (во всяком случае - внешнеполитических) в 60-80-е годы прошлого столетия имели некоторые различия. Анализируя наши записи, озаглавленные, как правило, редакцией, а в конце снабженные удручающим «Печ. по арх.», мы лишены возможности понять, кто именно из переводчиков переводил встречу и готовил отчет. Американцы же дают документы целиком, и, в частности, касательно первой встречи Сталина и Рузвельта, произошедшей 28 ноября 1943 года в 15.00, можем прочесть информацию, предваряющую собственно запись переговоров:

Present (присутствовали)

United States

President Roosvelt

Mr. Bohlen

Soviet Union

Marshal Stalin

Mr. Pavlov

Как это понимать – «Mr. Pavlov»? Может, американцы ошиблись? Знакомство с данными, которыми снабжены прочие записи переговоров в Тегеране, не оставляет места для таких предположений. Американцы аккуратно упоминают, кто именно из переводчиков работал на той или иной встрече. Судя по их записям, например, 28, 29 и 30 ноября на пленарных заседаниях присутствовали оба переводчика15.

Обратимся к публикации записи переговоров Сталина с Рузвельтом 29 ноября 1943 года, начавшихся в 14.45. Запись открывается списком присутствующих, где с советской стороны перечислены Сталин и Бережков. Однако внизу страницы следует примечание: «Что касается присутствовавших от Советского Союза, Эллиот Рузвельт и президентский протокол (President’s Log, файлы Белого Дома16) называют Сталина, Молотова и Павлова, но не Бережкова…»17 Похожей ремаркой снабжен текст беседы на ланче 30 ноября в 13.30: среди присутствующих значатся Сталин и Бережков, а примечание гласит: «Согласно президентскому протоколу, скорее присутствовал Павлов, чем Бережков»18. Зато запись от 1 декабря сопровождается обратной по смыслу ремаркой: «Скорее Бережков, чем Павлов»19.

Таким образом, отталкиваясь в первую очередь от протоколов Болена, редакторы американского издания оговариваются в тех случаях, когда возникают нестыковки записей переводчика с другими источниками, в первую очередь – с президентским протоколом. Быть может, тут и кроется разгадка насчет того, кто же все-таки переводил Сталина на первой встрече с Рузвельтом? Открываем президентский протокол и читаем: «Immediately following the President’s arrival at the Russian Embassy, Marshal Stalin, accompanied by Mr. Pavlov (his interpreter), called on the President and had a long private talk»20 (Сразу же вслед за прибытием президента в русское посольство Маршал Сталин в сопровождении мистера Павлова (его переводчика) позвонил президенту и имел с ним долгую беседу наедине.)

Говоря откровенно, факт приглашения Сталиным именно В.Н. Павлова на эту встречу выглядит абсолютно естественным. Статистика привлечения Павлова и Бережкова на встречи в Тегеране говорит сама за себя: судя по американским данным, Павлов переводил 7 встреч, Бережков – одну встречу (29.11 за ужином), вдвоем они работали на трех встречах, и относительно еще трех встреч данные у американцев расходятся (29.11 с Рузвельтом в 14.45, 30.11 за ланчем и 01.12 за ланчем). Количество обслуженных встреч и их значимость красноречиво свидетельствуют в пользу того, что Бережков привлекался как второй переводчик, при том, что Павлов, очевидно, рассматривался в качестве основного.

Еще ярче выглядит сопоставление частоты привлечения того и другого для переводов Сталина при встречах с англо-американцами в Кремле до поездки в Тегеран: Павлов – 23 раза, Бережков – один раз!21 Интересно, кого же в этой ситуации должен был выбрать Сталин для перевода первой своей встречи с Рузвельтом?

Бережков мог что-то напутать второпях. Однако в 1993 году, уже после отъезда в США, выходит его новая, более объемистая книга22, где вновь повторяются «воспоминания» об участии автора в первой встрече Сталина и Рузвельта. Правда, за следующие 25 лет кое-что в воспоминаниях бывшего дипломата переменилось. Например, он делится с читателем своими, очевидно, тогдашними сомнениями: «Для Рузвельта не могли быть тайной кровавые преступления, произвол, репрессии и аресты в сталинской империи — уничтожение крестьянских хозяйств, насильственная коллективизация, приведшая к страшному голоду и гибели миллионов, гонения на высококвалифицированных специалистов, ученых, писателей, объявленных «вредителями», истребление талантливых военачальников. Страшные последствия сталинской политики породили на Западе крайне отрицательный образ Советского Союза. Как сложатся отношения с Рузвельтом? Не возникнет ли между ними непреодолимая стена? Смогут ли они преодолеть отчуждение? Эти вопросы не мог не задавать себе Сталин»23.

Нас же в свою очередь не может не интересовать иной вопрос: мог ли известный журналист-международник, человек с почти легендарным прошлым при живых еще Павлове и Болене (умер в 1974 году) столь спокойно издать такие воспоминания? В это же почти невозможно поверить.

Сопоставление нескольких фактов говорит о том, что поверить придется.

В 1984 году им была опубликована другая книга - «Страницы дипломатической истории», в которой изложена еще одна весьма не рядовая беседа, проходившая между приехавшим в Москву на предшествовавшую Тегерану конференцию министров иностранных дел госсекретарем США К. Хэллом и Сталиным. Бережков подробно описывает встречу, сдабривая описание обильными цитатами24. И оно, несомненно, не имело бы цены (ведь до сих пор не опубликована стенограмма!), если бы не одно «но». А именно, список лиц, посетивших в этот день – 25 октября 1943 года – кабинет товарища Сталина:

1. т. Молотов
14 ч. 50 – 16 час

2. т. Павлов
15 ч. 05 м. – 15 ч. 55 м.

3. г-н Корделл Хелл
15 ч. 05 м. – 15 ч. 55 м.

4. г-н Аверелл Гарриманн
15 ч. 05 м. – 15 ч. 55 м.

5. г-н Болин (Болен. – Авт.)
15 ч. 05 м. – 15 ч. 55 м.25

Видимо, после этого читателей не удивит и еще один пример забывчивости, выявленный у того же автора историком О.В. Вишлевым. Анализируя предвоенную политику советского руководства и мотивы заключения в 1939 году договора с Германией, Вишлев касается раздутой некогда темы «взаимных симпатий» лидеров СССР и гитлеровской Германии. «Авторы, пытающиеся доказать наличие такого рода симпатий, - пишет он, - постоянно ссылаются на слова, якобы произнесенные Риббентропом, о том, что он «чувствовал себя в Кремле словно среди старых партийных товарищей»… В.М. Бережков утверждает, например, что процитированные слова Риббентропа взяты из его телеграммы, отправленной из Москвы осенью 1939 года… Сразу отметим, что ни в одной телеграмме Риббентропа, направленной из Москвы в Берлин, таких слов нет»26.

В заключение этой и так уже порядком подзатянувшейся темы не можем не привести одного мнения. Это мнение Молотова, непосредственного начальника Бережкова в годы войны. Оно доступно нам благодаря Ф.И. Чуеву:

«Разговор с Бережковым

В Доме литераторов я познакомился с Валентином Бережковым, который в свое время был переводчиком у Молотова.

- Бережков передавал Вам большой привет, спрашивал: «Он помнит меня?» Помнит, говорю. Он сказал такую фразу: «Я понимаю, как им со Сталиным было трудно, они за десять лет сделали невозможное, то, что никто не смог бы сделать, но, с другой стороны, основы сегодняшнего трудного положения в отношениях с Америкой они заложили, и нам приходится теперь искать ходы. Они не оставили нам никакой лазейки для отношений с Соединенными Штатами. То есть вы заложили основы…

- Плохих отношений, - продолжает фразу Молотов.

- Да, да. Говорит, трудно было на Вашем месте поступать по-другому, но так получилось. Он работает секретарем нашего посольства в США.

- Нет, на него надо осторожно смотреть, - делает вывод Молотов»27.

Вот и мы, следуя совету сталинского наркома и принимая во внимание выше изложенное, отказались при издании военных томов Сочинений Сталина от использования воспоминаний Бережкова в какой бы то ни было форме.

Выдержки из «документа» польских эмигрантов

Текст, о котором пойдет речь, увидел свет в феврале 1945-го. Только что завершилась Ялтинская конференция. И на пороге победной весны, близящегося триумфа антигитлеровской коалиции, на первый план вышли принципиальные противоречия внутри нее. Противоречия, связанные как с ближним, так и с более отдаленным будущим стран Восточной Европы, освобождаемых от фашистского ига. Однако по большому счету дело было не в этих странах, а в разнице подходов со стороны партнеров по Большой тройке. Корневой в ряду проблем была проблема Польши.

Напомним, что до сентября 1939 года эта страна находилась в ряду открытых недоброжелателей СССР. Нескрываемый антисоветизм и ни на чем не основанная самоуверенность стали одной из причин краха буржуазной Польши. «Реализм» ее тогдашних правителей хорошо иллюстрируется категорическим отказом предоставить коридор для прохода Красной Армии, имевшим место буквально за несколько недель до нападения Германии (вопрос о коридоре был поднят в процессе переговоров с англо-французами летом 1939 года).

Спустя два месяца польскому правительству хватило «политической воли» для того, чтобы покинуть еще сражающуюся с гитлеровцами страну, а затем, уже будучи в Лондоне, объявить войну СССР, войска которого вступили в насильственно отторгнутые поляками за 19 до того Западную Украину и Западную Белоруссию.

С началом Великой Отечественной войны и объединением в едином лагере СССР, Великобритании и США поляки спешно пересматривают свое отношение к Москве. 30 июля 1941 года подписано советско-польское соглашение, предусматривавшее взаимную помощь в войне против Германии и создание польских воинских формирований на территории СССР. 14 августа заключено военное соглашение, эмигрантскому правительству предоставлен заем на 300 млн. рублей, объявлена амнистия польским гражданам. 4 декабря по результатам визита в Москву главы эмигрантского правительства В. Сикорского подписана декларация о дружбе и взаимной помощи28. 31 декабря подписывается еще одно соглашение – о предоставлении правительством Советского Союза польскому эмигрантскому правительству заема в 100 млн. руб. для оказания помощи польским гражданам на территории СССР.

Что же в итоге? Польские формирования, оснащавшиеся Советским Союзом в самое тяжелое время 1941-1942 годов и, по словам их командующего Андерса, рвущиеся в бой с фашистами, отправляются воевать с Гитлером в Иран. Эмигрантские министры и в публичных, и в приватных заявлениях не стесняются проводить антисоветский курс. Это вызвало к жизни циркуляр Сикорского от 30 января 1942 года, в котором говорилось: «Безответственные личности среди польского сообщества в Великобритании атаковали и все более атакуют польско-советское соглашение. Эти личности не брезгуют ничем, используя эмоциональный подход некоторых поляков к России… Все польские граждане, независимо от своего личного отношения к Советской России, ее строю, политике и экономике, которые, заметим, обнаруживают немало положительных черт, должны быть, безусловно, подчинены польским национальным интересам. А они требуют по меньшей мере воздержаться от высказывания всяких недоброжелательных суждений о СССР»29. Но это с одной стороны. С другой, - сам же Сикорский во время пребывания в декабре 1942 года в Вашингтоне заявил Рузвельту, что «сожалеет о судьбе Эстонии и Латвии, однако Польша не намерена ссориться из-за них с Россией (какое облегчение! – Авт.). В отношении Литвы Сикорский категорически (! – Авт.) заявил, что поляки не могут равнодушно относиться к ее судьбе». Что «после войны должна быть (! – Авт.) организована федерация в составе Литвы, Польши, Чехословакии и, возможно, Венгрии»30. Как видно, польского премьера мало смущал факт вхождения Литвы в СССР на правах союзной республики.

Вполне естественным выглядит присоединение польского эмигрантского правительства в апреле 1943 года к геббельсовской клевете насчет убийства польских офицеров под Катынью. Уговоры и извинения Черчилля не помогли: дипломатические отношения с лондонскими поляками были разорваны, посол Тадеуш Ромер выдворен из Москвы.

Если пытаться даже вкратце изложить перипетии взаимоотношений союзников – прежде всего, СССР и Великобритании - по польскому вопросу, получится отдельная и обширная статья. Это не входит в наши планы. Так или иначе, позиции Советского Союза и по вопросу западной границы, которая должна была проходить по линии Керзона, и о необходимости принимать в расчет польские силы, сражавшиеся в Польше и ради Польши, были приняты Большой тройкой и воплотились в соответствующие решения Тегеранской и Ялтинской конференций.

Именно в Крыму союзники сошлись во мнении, что в результате полного освобождения Польши возникла необходимость в создании Временного Польского Правительства на более широкой базе, чем раньше. И что «действующее ныне в Польше Временное Правительство должно быть поэтому реорганизовано на более широкой демократической базе с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы». Для этого учреждалась комиссия в составе наркома иностранных дел СССР Молотова, послов в Москве от США У.А. Гарримана и от Великобритании К. Керра, которые уполномочивались «проконсультироваться в Москве как Комиссия в первую очередь с членами теперешнего Временного Правительства и с другими польскими демократическими лидерами как из самой Польши, так и из-за границы, имея в виду реорганизацию теперешнего Правительства на указанных выше основах»31.

Как видим, зафиксированными оказались принципиальные положения:

- за действующей в освобожденной Польше властью всеми сторонами признавался статус действующего правительства;

- никакие другие группы, включая лондонскую, под этим статусом в ялтинских решениях не упоминались;

- и, самое главное, организация нового правительства мыслилась как реорганизация нынешнего, действующего в Польше, и при условии приоритетных консультаций именно с его членами.

При этом последнее положение разделялось не всеми. Уже после окончания Ялтинской конференции, в Москве оказалось, что один и тот же текст коммюнике, подписанный Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным, англо-американцы и русские понимают по-разному. В русском переводе значится «проконсультироваться в Москве как Комиссия в первую очередь с членами теперешнего Временного Правительства», в то время как по-английски данное место звучит иначе: «M. Molotov, Mr. Harriman and Sir A. Clark Kerr are authorized as a Commission to consult in the first instance in Moscow with members of the present Provisional Government and with other Polish democratic leaders from within Poland and from abroad, with a view to the reorganization of the present Government along the above lines»32, то есть Молотов, Гарриман и Керр в качестве комиссии первой инстанции, созданной для самых предварительных, первичных контактов, обязываются проконсультироваться и т.д. В этом смысле советский перевод следует признать не вполне точным, если и допустимым, то несколько надуманным.

Эта разница в текстах выявилась на первых же заседаниях комиссии Молотова, Гарримана и Керра. На этапе согласования кандидатур польских деятелей для приглашения в Москву Молотов твердо настаивал на предварительных консультациях с Варшавой, между тем как Гарриман и Керр не считали это необходимым. Допущение советской трактовки грозило крушением британских планов насчет обязательного включения в состав польского правительства Миколайчика. Пообщавшиеся с ним в Москве в октябре 1944 года Берут и Осубка-Моравский иметь дело с ним больше не желали.

Осознав принципиальную несовместимость двух вариантов ялтинского коммюнике, Гарриман доложил об этом в Вашингтон33, попытавшись со своей стороны отстоять версию о том, что слова «в первую очередь» в английском варианте относились к Москве как месту первичных консультаций34. Но в принципе, как бы то ни было, Гарриман признавал, что Ялтинское соглашение предполагало ведущую роль варшавской группы, как в консультациях, так и в формировании правительства35.

Черчилль соглашаться с этим был не намерен, он «рвал и метал». Из под его пера вышел проект послания Сталину, где констатировалось, что «дискуссии в московской комиссии по делам Польши показали, что г-н Молотов имеет совершенно отличное от нашего представление о том, как должны выполняться решения Крымской конференции в отношении к Польше», подчеркивалось, что «никто в Англии не считает существующую варшавскую администрацию действительно представительной», и утверждалось, что советская трактовка о предварительных консультациях с Варшавой из английского текста не вытекает и принята быть ни в коем случае не может36. Однако к изумлению и огорчению Черчилля Рузвельт не поддержал идею давления на Сталина и вообще, по мнению британского премьера, обнаружил недопустимое равнодушие к течению дел в Польше и вокруг нее.

Так или иначе, но оба варианта коммюнике были подписаны всеми сторонами, и, если англичане с американцами были не согласны с русским переводом, заявлять об этом следовало в Крыму, а не в Москве. Быть может, позицию Кремля в этом вопросе и можно трактовать как формальную и негибкую. Однако почему Сталин и Молотов должны были действовать иначе, когда им в открытую навязывали в качестве министров новой Польши лиц, не только прямо участвовавших в многолетней антисоветской пропаганде, но и приложивших руку к убийству солдат и офицеров Красной Армии?37

Вот в этот момент на страницах американского еженедельника «Newsweek» появляется сенсационный материал о переговорах одного из видных польских эмигрантов со Сталиным. Статья попала в поле зрения ТАСС, и ее краткое изложение под заголовком «Выдержки из «документа» польских эмигрантов в журнале «Ньюс уик»» было включено в «тассовку» - обзор международной печати, готовившийся агентством для руководства. Ниже мы приводим этот документ целиком.

«Сов. Секретно. НЬЮ-ЙОРК, 7 марта (ТАСС). Журнал "Ньюс уик", который давно проявляет симпатии к самым реакционным полякам, публикует материал, который якобы представляет выдержки из записи беседы бывшего польского посла в Москве Ромера со Сталиным и Молотовым ночью 26 февраля. С этим и другими, до сих пор неопубликованными материалами, как утверждает "Ньюс уик", журналу дала возможность познакомиться лондонская польская клика. Журнал сообщает, что в других документах речь идет о польских обвинениях по адресу Советского правительства, в которых утверждается, будто в 1939 году советские власти жестоко обращались с поляками и отправили в отдаленные районы Советского Союза 1 миллион поляков, а также говорится об утверждениях германской пропаганды, поддержанных польским "правительством", будто советские власти убили 8 тыс. польских офицеров в Катынском лесу. Однако журнал не публикует последние "документы" (что неудивительно. – Авт.).

Журнал заявляет, что публикуемые выдержки показывают "твердость дипломатии Сталина" и тщетный характер таких переговоров.

Так называемые выдержки касаются вопросов о гражданстве поляков и о польских границах.

Что касается первого вопроса, то так называемый документ утверждает, что Сталин в ответ на вопрос Ромера заявил: «Польское правительство упорно считает польскими гражданами всех поляков, находящихся сейчас в Советском Союзе. Это неправильно. Правда, некоторые советские представители превысили свою власть в некоторых отдельных случаях, однако мы должны бороться с крайностями. Я должен, кроме того, указать, что дело зависит также от желания заинтересованных лиц. Поэтому необходимо спросить всех». Сталин якобы привел пример Василевской – польки, рожденной в Варшаве, которая считает себя советской гражданкой.

В следующей выдержке говорится, что Ромер заявил, что нужны дружественные переговоры по всем спорным проблемам между двумя правительствами и что вопросы, связанные с оказанием помощи польским гражданам, находящимся в Советском Союзе и их отъездом, должны обсуждаться в дружественном духе. Сталин в ответ на это спросил – какие проблемы? Ромер заявил: "Это исторический момент, который определит направление советско-польских отношений на многие годы".

Относительно территориальных проблем журнал сообщает о якобы происходившем следующем разговоре:

"Сталин: Г-н посол, после того, как Красная Армия разбила немцев на русской земле, она вступит на польскую территорию и поможет изгнать немцев из Польши и тогда немедленно возвратит эти земли польскому правительству. Будете ли вы, г-н посол, тогда говорить, что это является односторонним действием, неблагоприятно влияющим на хорошие взаимоотношения?

Ромер: Этого не случится.

Сталин: Г-н посол, мы желаем, чтобы Польша была сильной, мы отдадим вам всю занятую немцами Польшу, несмотря на тот факт, что мы подвергнемся оскорблениям. Но мы можем вынести эти оскорбления.

Сталин заявил: В том, что касается советской территории, ни одно Советское правительство не пойдет на то, чтобы нарушить какую-либо статью нашей Конституции. А присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии к Советскому Союзу было включено в Конституцию.

Ромер: С другой стороны, Вы не найдете ни одного поляка, который будет отрицать, что Вильно и Львов являются польскими. Я сам заявляю об этом в Вашем присутствии с полнейшем убеждением.

Сталин: Я понимаю Вашу точку зрения. Мы также имеем свою. Мы квиты…"

Журнал помещает статью под заголовком: "Поляки считают, что со Сталиным трудно иметь дело".

Отпечатано 11 экз.

1 экз. – тов. И.В. Сталину,

2 “ – тов. В.М. Молотову,

3 “ – тов. К.Е. Ворошилову,

4 “ – тов. А.И. Микояну,

5 “ – тов. Л.П. Берия,

6 “ – тов. Г.М. Маленкову,

7 “ – тов. А.С. Щербакову,

8 “ – тов. В.Н. Меркулову,

9 “ – тов. А.Я. Вышинскому,

10 “ – тов. В.Г. Деканозову,

11 “ – в дело.

Исх. №116сс

з.п. № 108

9 марта 1945 г.»38

Насколько мы знаем, впервые об этой статье из «Ньюс уик» написал историк Р.Ф. Иванов39. Ее появление никак не назовешь случайным.

Спор по Польше внутри антигитлеровской коалиции носил самый принципиальный и жесткий характер. Не зря Черчилль в Ялте характеризовал значимость польского вопроса как вопроса, «урегулирования которого ожидает весь мир»40. Появление в печати сведений о якобы имевшей место встрече Сталина с Тадеушем Ромером носило открыто провокационный характер.

Фамилия Ромера (наряду с фамилиями Миколайчика и Грабского) фигурировала в списках заграничных деятелей, участие которых в межпольских консультациях лоббировали США и Великобритания41. Между тем, эти лица уже не входили в состав признанного Лондоном польского правительства в эмиграции (на тот момент возглавляемого Арцишевским). Уход Миколайчика в отставку и формирование нового кабинета в эмиграции последовали вслед за октябрьскими 1944 года переговорами в Москве. Миколайчик со товарищи вернулись в Лондон с твердым убеждением, что противостоять требованиям Сталина можно лишь при поддержке Англии и США. В частности, он попытался заручиться письменными гарантиями в вопросе сохранения за Польшей Львова и нефтяных промыслов. Естественно, ни Черчилль, ни Рузвельт подобных шагов делать не собирались. Миколайчик констатировал; «мы находимся все в большей изоляции… "Большая тройка" или открыто, или скрыто смотрит на нас как на нарушителей их единства…»42 Он ушел в отставку.

Если антисоветская политика кабинетов Сикорского-Миколайчика была хорошо известна, то кабинет Арцишевского был в этом отношении еще хлеще. Черчилль, понимая это и желая любой ценой не допустить формирования правительства, дружественного СССР, выбрал тактику лавирования: продолжая признавать в качестве легитимного кабинет Арцишевского, добиваться от Москвы назначения премьером коалиционного правительства Миколайчика, после чего отношения с Арцишевским и Ко разорвать.

Положение британского премьера в этой ситуации было незавидным. В то самое время, как в Москве начались бесплодные обсуждения в комиссии Молотова – Гарримана – Керра, в Лондоне ряд депутатов от консервативной и от лейбористской партии объединенными усилиями попытались атаковать ялтинские решения по Польше, мотивируя это тем, что при попустительстве британского правительства имеет место факт «передачи другой державе территории союзника вопреки существующему договору и статье 2 Атлантической хартии» и т.п.43 Разумеется, в этой ситуации правительство Арцишевского демонстративно не признает ялтинских договоренностей по Польше и, по словам Черчилля, «конечно, старается не допустить, чтобы кто-нибудь из поляков, находящихся здесь, отправился в Москву или в Польшу, и ведет дело к срыву переговоров»44.

Сообщение о негласной поездке в Москву бывшего посла в СССР, бывшего министра иностранных дел Ромера должно было навести общественность на мысль тайного сговора части польской политической элиты с Москвой. Под ударом оказывались бывшие министры во главе с Миколайчиком, а косвенно и Черчилль, очевидно бывший в курсе «переговоров». Создание скандальной шумихи вокруг и так «перегретой» проблемы менее всего способствовало трудному процессу поиска общих позиций, на который так или иначе были настроены все члены Большой тройки. Пожалуй, лишь в Кремле в этой ситуации теряли меньше всего: не смогут приехать лондонские поляки, - не очень-то и хотелось. В освобожденной Красной Армией Польше и так уже действовало вполне легитимное правительство (легитимное не менее и не более чем, к примеру, итальянское или французское).

Таким образом, в публикации в «Newsweek» просматривается след наиболее реакционных польских эмигрантских кругов плюс, конечно, поддержка со стороны критиков рузвельтовского курса в самих США. В Крыму президент пояснил: «В Соединенных Штатах Америки проживают 5-6 миллионов лиц польского происхождения", и хотя он, Рузвельт, как и "большинство поляков", конечно, за линию Керзона, "но поляки… очень озабочены тем, чтобы не потерять лицо"»45. Формула весьма оптимистичная и дипломатически округлая. Не приходится сомневаться, что в Штатах без труда нашлись бы поляки, готовые для «сохранения лица» разрушить зыбкое согласие в «Большой тройке». Не зря же двумя годами ранее Сикорский, приехав в США, рассчитывал там на поддержку планов возрождения «санационного» режима в Европе. Имел, стало быть, основания для такого расчета.

Просматривается в публикации и еще один скрытый подтекст. К тому времени уже была известна реакция варшавского правительства на кандидатуры, предложенные для консультаций Великобританией и США. 27 февраля Гарриман доложил в Госдепартамент содержание ответа из Варшавы на телеграмму, посланную туда от имени комиссии Молотова – Гарримана – Керра. «В этом сообщении, подписанном Берутом, - сообщал Гарриман, - польское временное правительство подтверждает, что приняло соответствующую телеграмму и согласилось послать своих представителей на предлагаемую консультацию в Москве, но считает необходимым сделать следующие наблюдения». Далее излагалось несколько принципиальных позиций, среди которых отдельный абзац был посвящен и Тадеушу Ромеру: «Что касается г-на Ромера, - считали в Варшаве, - он не представляет никаких демократических течений в Польше, и демократический дух, который пронизывает решения Крымской конференции, противоречит его деятельности»46 В свете этих сведений можно предположить, что авторы публикации могли попутно рассчитывать на создание известных осложнений между Варшавой и Москвой. Как должны посмотреть члены Временного правительства Польши на секретные консультации Сталина с деятелем, категорическим для них неприемлемым?

Так или иначе, достоверно установить сегодня лиц, инициировавших и осуществивших публикацию, вряд ли возможно. Однако согласитесь: факт, что одним из владельцев «Newsweek» являлся Аверелл Гарриман, известный в качестве близкого соратника Рузвельта и по совпадению игравший в тот момент одну из ключевых ролей в разрешении конфликта вокруг Польши, придает ситуации особую пикантность.

А теперь обратимся к самой статье. Первого же взгляда достаточно, чтобы убедиться в ложности содержащихся в ней сведений. Смотрите, 26 февраля 1945 года Сталин обращается к Ромеру «г-н посол» и рисует перед ним перспективы вступления Красной Армии на территорию Польши. Не странно ли это? Нет, если иметь в виду, что встреча, перенесенная автором публикации в 1945 год, на самом деле происходила ровно за два года до этого.

Согласно официальному сообщению, 26 февраля 1943 года председатель Совета Народных Комиссаров СССР Сталин принял польского посла г. Ромера. На беседе присутствовал народный комиссар иностранных дел Молотов47. Посещение Ромером Кремля было вызвано необходимостью передать Советскому правительству текст официального заявления, опубликованного по результатам заседания польского правительства 25 февраля. Это заявление, касающееся состояния польско-советских отношений, подтверждало неизменность польских притязаний на советские западноукраинские и западнобелорусские земли и было вызывающим по тону и содержанию. 3 марта 1943 года увидело свет сообщение ТАСС, где констатировалось, что «польское правительство не хочет признать исторических прав украинского и белорусского народов быть объединенными в своих национальных государствах. Продолжая, видимо, считать законной захватническую политику империалистических государств, деливших между собою исконные украинские и белорусские земли, - говорилось далее, - и игнорируя всем известный факт происшедшего уже воссоединения украинцев и белорусов в недрах своих национальных государств, Польское Правительство, таким образом, выступает за раздел украинских и белорусских земель, за продолжение политики раздробления украинского и белорусского народов». Завершалось сообщение выводом: «Заявление Польского Правительства свидетельствует о том, что теперешние польские правящие круги в данном вопросе не отражают подлинного мнения польского народа, интересы которого в борьбе за освобождение своей родины и возрождение крепкой и сильной Польши неразрывно связаны с делом всемерного укрепления взаимного доверия и дружбы с братскими народами Украины, Белоруссии, равно как с русским народом и другими народами СССР»48.

В принципе, Сталину встречаться с Ромером не было никакой необходимости, принять текст польского заявления вполне мог и Молотов, и любой из его заместителей. Видимо, Сталин захотел лично побеседовать с послом и выяснить, чего, собственно, поляки добиваются. Тем более что до этого они ни разу не встречались. Это предположение подтверждается длительностью приема. Ромер в сопровождении своего переводчика Мнишека пробыл в сталинском кабинете с 22.25 до 1.40. Также присутствовали Молотов и Б.Ф. Подцероб, (ответственный референт III Западного отдела НКИД, старший помощник наркома иностранных дел СССР)49. Советская запись беседы до сих пор не опубликована. Зато имеется польский ее вариант (в виде фрагментов; перевод будет опубликован в части 2-й 15 тома Сочинений Сталина)50. Сличение его с фрагментами, опубликованными в феврале 1945 года «Newsweek», позволяет сделать вывод о том, что именно он был положен в основу публикации.

Таким образом, мы имеем дело с сознательным подлогом, когда события и высказывания двухгодичной давности выдавались за имевшие место в данный момент. «Не проходит» даже версия, будто авторы публикации могли воспользоваться записями Ромера лишь для подтверждения тезиса, вынесенного в подзаголовок: «Поляки считают, что со Сталиным трудно иметь дело». Для этого не стоило так трудиться и ворошить старые стенограммы. Свет уже увидела статья известного американского журналиста Дрю Пирсона, опубликованная во всех крупнейших газетах США. В ней довольно точно цитировались сталинские слова, касавшиеся наших требований о признании советско-польской границы по линии Керзона: «Не хотите ли вы, чтобы я сказал русскому народу, что я русский меньше, чем лорд Керзон? Не хотите ли вы, чтобы я сказал русскому народу, что я русский меньше, чем Клемансо? Не хотите ли вы, чтобы я согласился на меньшее, чем то, что они предлагали России?»51

Таким образом, ясно, что публикация в «Newsweek» преследовала цель вбросить «сенсационную» информацию о якобы имевших место секретных контактах Москвы с деятелями польской эмиграции, что, в свою очередь, должно было обострить разногласия между сторонами, задействованными в решении польского вопроса, прежде всего – внутри «Большой тройки». И, несмотря на то, что для достижения необходимого эффекта авторы могли привлечь реальные, вырванные из контекста сталинские высказывания (а до обнародования советской записи мы и в этом не можем быть уверены), в целом следует считать этот документ фальшивкой.

Далее >>

Категория: Исследования
Добавлено: 04.04.2011
Просмотров: 2904
Рейтинг: 5.0/1
Темы: Катынь, цитаты, Сталин, Молотов, факты, так не говорил Сталин, СССР, Бережков, настоящая история
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]