10:27

Отрицание былого отрицания



Советский математик Виктор Михайлович Глушков еще в начале 70-х рассмотрел вычислительную сложность задачи планирования. Как показал полувеком ранее лауреат (1973) Нобелевской премии, русский и американский экономист Василий Васильевич Леонтьев, план производства — система линейных уравнений материального баланса. Каждая строка и каждый столбец посвящены одному виду изделий — от гайки до автомобиля, от шайбы до электрогенератора. Каждый коэффициент указывает, сколько изделий из столбца уходит на производство единицы изделия из строки.

В общем случае число арифметических действий, требуемых для решения линейной системы, пропорционально третьей степени числа самих уравнений. В уравнениях планирования большинство коэффициентов — нули (так, непосредственно в рояль не входит ни капли солярки). Поэтому при балансировке плана показатель степени сокращается примерно до двух с половиной. Оптимизация плана — выбор наилучшего варианта из возможных — требует составления и решения примерно стольких вариантов системы, сколько в ней уравнений. Значит, число действий для оптимизации пропорционально числу наименований изделий в степени примерно три с половиной.

Сейчас в мире производится примерно сто миллионов видов деталей и готовых изделий и присутствует примерно миллиард процессоров с быстродействием примерно миллиард операций в секунду. Точно сбалансировать общемировой план производства можно приблизительно за сотню секунд, но точно оптимизировать — по меньшей мере за десять миллиардов секунд (более трехсот лет). Решение, полученное за меньшее время, неизбежно приближенное.

Другой нобелевский лауреат по экономике (1975), также советский математик Леонид Витальевич Канторович, исследовал форму поверхности экономических решений. Там изобилуют локальные экстремумы, заметно — иной раз на порядок–два — худшие, нежели глобальный идеал. Приближенное централизованное решение неизбежно выйдет на один из локальных оптимумов. Свободный же рынок, где каждый оптимизирует личную стратегию, рассматривая всех прочих только как источники ограничений его собственных действий, дает решения в среднем всего в несколько раз хуже теоретического максимума. То есть переход к централизованному управлению всей экономикой ухудшает ее работу примерно на порядок.

Наконец, еще один экономический нобелиат (1974) Фридрих фон Хайек показал: значительная часть сведений, необходимых для формирования матрицы коэффициентов производственного баланса, выясняется только в самом процессе производства, а основная масса сведений, нужных для построения целевой функции поиска оптимума, — и вовсе в процессе потребления. Гипотетический всепланирующий центр не может правильно построить план, ибо не обладает правильными исходными данными.

Исходя из вышеизложенного, я пришел к выводу о неизбежности отставания плановой экономики от рыночной. Правда, на любом наперед избранном направлении план может сосредоточить больше сил и обеспечить прорыв, недоступный рынку. В годы Великой Отечественной войны Германия, располагая куда большей производственной мощью, чем СССР, производила в разы меньше оружия и боеприпасов, ибо наше производство управлялось централизованнее. Но на других направлениях возникают несоразмерно тяжкие потери. На лунный план президента Джона Кеннеди потрачено $20 миллиардов (тогдашний доллар — несколько десятков нынешних). Но следующему президенту, Линдону Джонсону, пришлось объявлять войну с бедностью.

Увы, переизбранный президент Ельцин воевал с бедностью не успешнее Джонсона. И прочие теоретические преимущества рынка проявлены у нас столь скромно, что многие даже считают наш народ неспособным выстроить настоящий рынок и жить в нем. Более того, недавно и мировой рынок — в полном соответствии с экономической теорией — провалился в очередную Великую депрессию. Но все еще казался мне меньшим злом.

Недавно я обратил внимание: в старой статье я оценивал трудоемкость задачи балансировки плана для СССР образца 1976 года (где, по данным Глушкова, выпускалось 20 миллионов наименований продукции) в сотни лет, а оптимизации — в миллиарды. Причина очевидна: в 1996-м возможности мирового компьютерного парка были на многие порядки меньше нынешних. Причем эти возможности растут экспоненциально (и признаков замедления роста пока не видно), а сложность задачи планирования — по степенному закону. Так что уже в ближайшие годы станет возможно из единого центра не только балансировать, но и оптимизировать план производства для всей мировой экономики в реальном времени — по мере поступления сведений об изменениях обстановки.

Тем самым снимается и проблема, вытекающая из трудов Канторовича. Точное решение задачи оптимизации гарантированно выходит на глобальный оптимум, избегая провалов в локальные. То есть при должной мощности компьютерного парка централизованный план окажется лучше рынка.

С задачей фон Хайека частично разобрались американцы еще в 1960-х. Они стали выпускать основные элементы сложных товаров — от холодильника до автомобиля — в нескольких вариантах. Потребитель по каталогу выбирает цвет дверей, обивку сидений, объем двигателя и т. п. Производитель заблаговременно получает часть информации, недоступной по мнению Хайека. Компьютер подает на конвейер нужные в данный момент компоненты. Потребитель получает заказанную индивидуальную конфигурацию. В последние годы эта технология охватила почти весь спектр товаров благодаря поиску и торговле через Интернет. Сведения о предпочтениях потребителей становятся доступны задолго до того, как интерес выльется в решение о покупке.

Увы, этого недостаточно. Любой маркетолог знает, сколь велика доля спонтанных покупок. Казалось бы, вот источник хайековской стихии, неподвластной никакому компьютерному парку!

Ан нет. Те же маркетологи вместе с рекламистами давно умеют манипулировать спонтанностью. Технология подгонки спроса под предложение отработана достаточно, чтобы нестыковки оказывались куда меньше неизбежных шероховатостей свободного рынка.

Маркс рекомендовал английским пролетариям гарантировать былым эксплуататорам прежний уровень доходов, таким образом выкупить страну и процветать на разницу между доходами рыночной и плановой экономики. Тогда выгоды не получилось бы: планирование делало первые шаги. Теперь компьютеры и маркетинг позволяют осуществить старую мечту.

А те, кому скучно жить на ренту, кто наслаждается творческой предприимчивостью, — не пропадут. Плановое хозяйство было негибким. Но если можно ежедневно оптимизировать производство — можно и внедрять любые новшества по мере их придумывания. Изученное создателем теории решения изобретательских задач Генрихом Сауловичем Альтшуллером сопротивление общества творчеству делается при компьютерном планировании даже меньше, чем в рыночной экономике, где любая перемена ущемляет интересы конкретных людей. И, согласно завету основоположников коммунизма, свободное развитие каждого становится условием свободного развития всех. Правда, творчество надо еще и адекватно вознаграждать — но те же компьютеры, регистрируя спрос на результаты творчества, дают основу для наград.

Все это не значит, что социалистическая эволюция случится немедленно. Слишком уж многие заинтересованы в нынешнем положении. Но перспектива есть. И куда более захватывающая, чем нынешняя конкуренция в режиме «война каждого против всех» или выжимание дохода из власти.

Когда-то математика и вычислительная техника привели меня к отрицанию социализма. Теперь — диалектически — к отрицанию былого отрицания.

Плановая технология выхода из рыночного кризиса

С российскими математиками, а ныне экономистами Олегом Вадимовичем Григорьевым и Михаилом Леонидовичем Хазиным я немало спорил заочно. Разработанная ими (в основном, насколько мне известно, Григорьевым) экономическая теория — неокономика — предсказала (вслед за теорией Адама Смита, дополненной Карлом Марксом) конечность рыночного пути развития хозяйства. Я же, будучи правоверным либертарианцем, по математическим причинам, описанным в моей статье «Коммунизм и компьютер», веровал в неограниченность возможностей рынка.

Но и когда я исцелился от либертарианства — опять же по математическим причинам, изложенным в статье «Отрицание отрицания», — повод для споров остался. Неокономика выводит неизбежность кончины рынка из ограниченности возможностей разделения труда (а это — главный способ повышения его производительности). Я же отметил: разделение исчерпается, только когда каждый человек будет делать что-то свое, отличное от всех прочих. Пока многие тысячи и даже миллионы людей заняты одним и тем же и вполне взаимозаменяемы, разделение можно углублять. Нынешняя вторая (по счету Хазина, учитывающего и события рубежа XIX–XX веков — третья) Великая депрессия не объясняется только физической конечностью человечества и производства.

В конце концов в прошлом году я пригласил Хазина побеседовать со мной на радиостанции «Комсомольская правда». Одна беседа прошла в прямом эфире 22 февраля, вторую мы записали, и в эфир ее дали 9 августа. Говорили мы о многом — в том числе и о разделении труда. Я высказал сомнения, он уточнил формулировки. Теперь в неокономике говорят уже не об абсолютном исчерпании возможностей разделения труда, а о неприемлемом росте риска по мере углубления разделения. И с этим я в целом согласен.

Принято считать, что убыток доказывает неконкурентоспособность того, кто его допустил. Однако неизбежные случайности могут разорить и того, кто в состоянии предложить лучшее решение задач. Поскольку случайная гибель лучших невыгодна, общество научилось страховаться от нее — через финансовую систему.

Чем глубже разделение труда, чем больше независимых звеньев включает единая технологическая цепочка — тем больше времени (при прочих равных условиях) проходит от сырья до конечного продукта. Особенно если звенья разбросаны по большой стране. Затягивается и проектирование — по мере вовлечения в работу все новых узких специалистов. А чем больше время от замысла до воплощения, от запуска в работу до прилавка — тем больше шансов, что к концу создания товар окажется никому не нужен. И тогда потраченные на него силы и средства придется списать в убыток.

По апологетическим теориям рынка убыток доказывает неконкурентоспособность того, кто его допустил. Но приведенное рассуждение доказывает: апология далеко не безупречна. Невозможно требовать от рядовых коммерсантов чуть ли не божественного предвидения (да и сам Вседержитель, по мнению многих, создал мир именно ради натурного эксперимента, ибо то ли не смог, то ли просто счел слишком скучным полное предвычисление всего грядущего). Следовательно, неизбежные случайности могут разорить и того, кто в состоянии предложить лучшее решение задач, возникающих перед потенциальными потребителями. Судя по тому, какая доля инженеров поглощенной McDonnell Douglas оказалась принята на работу в поглотившую Boeing, их самолеты были равно эффективны: просто одной фирме повезло чуть сильнее. Окажись размах случайности чуть больше — и выигрывает тот, чьи творения в среднем хуже (а возможно, что и значительно хуже), чем у неудачника, однажды не угадавшего, в какую сторону качнется рынок. Множить примеры не буду: полагаю, немало читателей знакомы с ними по собственному опыту.

Поскольку случайная гибель лучших невыгодна, общество научилось страховаться от нее в буквальном смысле — через финансовую систему, берущую на себя заметную долю рисков. Появились даже структуры, специализирующиеся на рисковом — венчурном — финансировании. Они работают сразу со многими проектами: единственный успех позволяет окупить десяток неудач. Как правило, они возвращают свое и обретают прибыль продажей акций инвестируемой ими компании после достижения определенного этапа разработки. То есть, по сути, перекладывают на покупателя риск следующего, более крупного и затратного этапа. Рано или поздно риск превосходит возможности отдельного покупателя, и приходится прибегать к более формальным методам страхования, постепенно размазывая риск по всей финансовой системе. Но и она небезгранична. В конце концов удлинять технологические цепочки становится невыгодно: прирост производительности не окупает потенциальных убытков.

И что дальше? Неужели тупик развития вообще? В статье «Советская конкуренция» я описал технологию разработки, использованную в СССР на рубеже 1930–40-х годов: конструкторские коллективы, чьи предложения оказывались хуже, чем у коллег, сразу по выявлении разницы присоединялись к более удачливым. Это резко сокращает суммарные затраты: не надо годами содержать множество больших групп в надежде на будущие удачи при решении новых задач, но в то же время опыт и знания проигравших команд не пропадают втуне, а объединяются с опытом и знаниями победителей.

Менее очевидно, что обмен сведениями между различными группами разработчиков может сократить и риск бросового производства. Изделия, запущенные в работу, чаще всего оказываются не востребованы потому, что возникло нечто более эффективное и полезное. Если об этом узнать заранее — можно своевременно прекратить производство. Возможно, даже на промежуточных стадиях: тем самым расходы уменьшаются до предела. С другой стороны, при создании новых изделий можно в наибольшей степени востребовать задел, оставшийся от предыдущих: опять же сокращение затрат.

Конечно, такой информационный обмен возможен только в едином хозяйстве, при единой — социалистической, то есть общественной — собственности на все средства производства, в том числе и интеллектуальные. Кто же захочет делиться с конкурентом, если победа одного оборачивается полным разорением другого! Даже советские конструкторы неохотно обменивались идеями: запуск изделия в серию сопровождался немалыми премиями, да и от каждого конкретного экземпляра доставались некоторые отчисления если не всем участникам творческого коллектива, то хотя бы тем, чьи идеи оформлялись авторскими свидетельствами. При современном же господстве все более агрессивных версий юридической фикции «интеллектуальная собственность» нечего и надеяться на этот путь уменьшения издержек.

Единое же хозяйство, как отмечено в «Коммунизме и компьютере», при нынешних информационных технологиях управляется неэффективно. И, как показано в «Отрицании отрицания», нужный для эффективности уровень развития технологий возникнет примерно в 2020 году. Нынешнее же положение мировой (разделенной!) экономики позволяет ожидать обвала до этого срока.

Но сама угроза краха показывает: принимать срочные меры необходимо, не дожидаясь полного созревания технических возможностей. В частности, создать юридические гарантии разумного распределения оплаты между участниками конкурирующих разработок, относящимися к разным хозяйствующим субъектам и (или) вышедшими из процесса в разное время, можно уже сейчас, на основе накопленного опыта соглашений о совместном производстве.

Увы, рассмотренная здесь причина нынешнего сокращения эффективности хозяйствования — не только не единственная, но и далеко не главная. Даже в моих статьях отмечено множество куда худших сложностей и угроз, весь же массив публикаций, накопленных за годы нынешней Великой депрессии (не говоря уж о более ранних исследованиях), вовсе не оставляет надежды на чудесное спасение благодаря одному взаимодействию творцов новинок. Зато на этом примере легко убедиться: классические экономисты правы, доказывая неизбежность паралича и развала хозяйства, где все субъекты взаимодействуют только по рыночным правилам, зато уже имеющийся опыт общественного хозяйствования указывает на пути если не полного устранения, то хотя бы серьезного смягчения осложнений, неизбежно порождаемых рынком.



Анатолий Вассерман

Просмотров: 543
Рейтинг: 5.0/1
Добавлено: 25.08.2014

Темы: экономика, Отрицание былого отрицания, политика, творчество, неокономика, социализм, Анатолий Вассерман, СССР, капитализм
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]