22:54

Почему это страшно



Когда берешь в руки книгу — я это знаю по себе, — хочется скорее узнать, о чем она написана. Вероятно, этот вопрос возник и у тебя. Хорошо, я тебе отвечу: эта книга о нашем общем враге.

Вот ты прочитал слово «враг» и, наверное, сразу представил себе пограничную заставу, ночь, непогоду и человека, который пытается перебраться через границу. С недобрым сердцем идет он в нашу страну.

А может быть, ты вспомнил рассказ о милиционерах или дружинниках, которые задержали преступника?


Но ты не угадал. Враг, о котором я хочу рассказать тебе в этой книге, не крадется тайной тропой. Он не боится суда и милиции, потому что ему не нужно скрываться. Он действует открыто. И все-таки это враг. Враг хитрый. Его не сразу распознаешь. Он, как хамелеон, меняет окраску и ловко приспосабливается к нашей жизни. Но от этого не становится менее вредным или менее опасным.

Этот враг — религия.

Ты, кажется, разочарован. Я даже слышу, как ты возражаешь, может быть, даже усмехаешься:

«Я думал, разговор будет о настоящем противнике. А тут религия! Да кто в наше время верит в бога? Разве что бабушки и дедушки. Вот пусть они и читают эту книгу».

Почти все советские дети растут атеистами. И все-таки иногда приходится слышать или читать в газетах, что в такой-то школе ученик 7-го класса верит в бога. А в таком-то городе юноша, получив аттестат зрелости, поступил учиться в духовную семинарию, а восемнадцатилетняя девушка пошла в монастырь.

Это уже не смешно. Это страшно, когда среди верующих оказываются и молодежь и дети. Тут нельзя сидеть сложа руки и размышлять: как же такое могло случиться? Надо, будто ты услышал сигнал SOS, спешить, мчаться на помощь. Потому что эти люди попали в беду, хотя, может быть, еще и не поняли, что с ними произошло.

Ведь религия затягивает человека незаметно.

Но как помочь ему? Тут одного желания мало.

Чтобы бороться, надо знать врага. А религия, как я уже говорил, — очень хитрый и коварный противник. Не сто и не двести лет — много веков церковники дурманят, обманывают людей. Они научились делать это ловко и тонко. Взрослому человеку и то трудно бывает выбраться из их хитросплетенных сетей. Я не преувеличиваю, поверь мне. Ведь я сам раньше искренне верил в бога, был священником.

Именно поэтому я хочу попытаться раскрыть тебе лицо врага. Только хочу предупредить: сделать это в одной книге очень трудно. Ведь религия — это вера в бога, в ангелов, в нечистую силу, святых, в рай, ад… Это религиозные праздники, обряды, богослужения, почитание всевозможных «святынь» вроде икон, мощей, крестов… Чтобы только перечислить все приемы, которыми церковь старается воздействовать на человека, понадобилась бы целая книга.

Если ты заинтересуешься этим, посмотри на последней странице список антирелигиозной литературы.

А теперь мы с тобой постараемся разобраться в трех вопросах: почему в наше время отдельные ребята становятся верующими, в чем вред религии и как нужно себя готовить к борьбе с ней.



О своем детстве

Я родился в 1932 году, но моя судьба, по крайней мере первая половина жизни, во многом отличается от судьбы моих сверстников. Родители мои жили в городе Риге. В те годы Латвия еще не была советской республикой. У власти там стояло буржуазное правительство. Оба мои дедушки были священниками. Одного из них я, правда, уже не застал в живых: он умер до моего рождения. Зато со вторым дедом мы жили в одном доме.

Этот дом стоял совсем близко от церкви, в которой служил дедушка. Из окон нашей комнаты виднелись и церковь, и окружавший ее сквер.

На церковной колокольне висело два колокола: один большой, басистый — в него звонили по праздникам, и маленький — будничный. По тому, в какой колокол звонили, я, просыпаясь по утрам, определял, праздничный сегодня день или нет. В доме было много икон. Они висели везде: в нашей комнате, в столовой, в кухне, даже в передней и кладовой. Перед иконами горели лампады. Верующие считают, что, зажигая лампаду, они доставляют удовольствие богу и его святым. На меня, маленького мальчика, свет лампад действовал по-разному: днем огоньки напоминали веселую иллюминацию, но вечером, особенно если в комнате не горело электричество, мне становилось страшно. Огонек в лампаде горел неровно: он все время мерцал. От этого лица святых на иконах, неподвижные днем, по вечерам будто оживали, начинали двигаться, шевелиться. Казалось, что бог и святые не нарисованные, а настоящие. Иногда мне казалось, что вот-вот они сойдут с иконы и схватят меня. Тогда я начинал разговаривать с ними, как с живыми.

— Боженька, не трогай меня, не обижай. Я слушаюсь маму и папу, не обманываю их, не мучаю свою кошку Муську. Если хочешь, боженька, я буду тебе молиться, как молятся папа и мама.

После этого мне казалось, что бог становился добрее и смотрел на меня не так уж грозно.

Но особенно много икон было в дедушкиной комнате. Большие и маленькие, они занимали всю стену. На одних иконах боги и святые до того были похожи на людей, что казалось, я встречал их где-то на улице; на других были нарисованы «угодники» со страшными, изможденными лицами.

В комнате дедушки всегда горели лампады и пахло ладаном. И еще у моего дедушки было много всяких таинственных вещей: какие-то кресты, книги в золотой оправе, серебряные чашечки, ложечки, кисточки, особые одежды. Меня все это, конечно, очень интересовало.

— Дедушка, а что у тебя на груди висит? — спрашивал я.

— Это, Лешенька, крест святой.

— А почему другие дяди его не носят, а ты носишь?

— Потому что другие дяди — простые люди, а я — священник.

— Что такое священник? — допытывался я.

— Священник — это человек, который служит богу! — с достоинством отвечал дедушка.

— Скажи, а что такое бог? — не унимался я.

— Бог — это такой добрый старичок с большой седой бородой. Он живет на небе.

— А где небо?

— Наверху, над нашей головой.

Я смотрел через окно. По небу плыли только облака самой причудливой формы.

— Деда, а там ничего не видно!

— Правильно, милый Лешенька. Боженьку нельзя увидеть грешными глазами нашими. Он живет высоко-высоко за облаками. Для того чтобы люди не могли смотреть на него, он сделал солнышко. А вот посмотри сюда, на крест. Кого ты там видишь?

— Вижу человечка, который растопырил руки, — внимательно вглядываясь в крохотное изображение на серебряном кресте, отвечал я.

— Это Иисус Христос, сын божий. Злые люди распяли его, повесили на кресте. Ручки и ножки его пробили гвоздями, кровь текла из его ран. Ему было очень больно.

Мне становилось жалко бедного боженьку, с которым люди поступили так скверно. Слезы подступали к моим глазам…

Так с самого раннего детства мне внушали, что бог есть. О нем мне говорили все: дедушка и бабушка, мама и папа. Говорили самые близкие, любимые и уважаемые люди. Могли я им не верить? Ведь в другом они меня не обманывали. «Значит, все рассказы о боге, небе и его обитателях — правда!» — думал я.

Но я не только узнавал о боге. В семье заботились, чтобы я полюбил бога, почитал и боялся его.

Если в день рождения я находил под подушкой игрушку, о которой давно мечтал, мне говорили, что это бог услышал мои молитвы и исполнил мое желание.

При каждом удобном случае мне напоминали, что бог все видит, все знает, а за непослушание наказывает. Постепенно бог стал для меня живым, близким и понятным. Так бывает со всеми искренне верующими. Искренне верующие люди не только признают, что есть бог. Они любят и боятся его, стараются сделать ему приятное, с тем чтобы он помог им. Переживания эти придают особую силу вере. Благодаря им вера становится живой. Живым становится и бог.

Как и все дети, я любил развлечения, игры, забавы.

Не знаю, как ты, а я, играя, обычно подражал тому, что видел. Если я проходил мимо железной дороги и видел поезда, то обязательно, придя домой, начинал строить железную дорогу. Побывав в кино, дома я устраивал представление.

Но в кино меня водили несколько раз в год, в церковь же гораздо чаще. С мамой, с бабушкой, а иногда и с папой мы ходили туда не только каждое воскресенье, но и во время церковных праздников.

Я был очень маленьким и не понимал, что происходит в церкви. Но все, что я там видел, производило на меня сильное впечатление: и слаженное, красивое пение большого хора, и люди в блестящих, необычных одеждах. Они чинно расхаживали, церемонно раскланивались друг перед другом, пели, говорили какие-то непонятные слова…

Возвратясь домой, я старался подражать тому, что видел в церкви. На больших листах белой бумаги я, как умел, рисовал иконы (настоящих мне для игры не давали — грех большой!) и вешал их на спинки стульев. Из разных тряпок делал подобие одежд священника. Брал в руки самодельное кадило — и служба шла полным ходом. Молитв я тогда почти не знал и поэтому бормотал все, что помнил из «священных» слов, не заботясь об их смысле.

Игра заставляла меня, когда я бывал в церкви, внимательно присматриваться и прислушиваться к тому, что я там видел и слышал. Так, без всяких усилий, я постепенно запоминал длинные и пока еще непонятные для меня молитвы. Выучил порядок богослужения. Мне очень хотелось участвовать в настоящей церковной службе.

Однажды, когда у дедушки было хорошее настроение, я осторожно завел с ним такой разговор:

— Дедушка! Можно, я буду прислуживать тебе в церкви?

Бывая в храме, я видел мальчиков, одетых в стихари — особые церковные одежды наподобие рубах с широкими рукавами — и принимавших участие в богослужении. Как я завидовал им!

Они у всех на виду. Не просто стоят и молятся, а действуют: зажигают лампады, раздувают кадило и подают его священнику, носят во время службы свечи, держат «священные» книги, читают и поют молитвы. Мне казалось все это очень интересным…

Тебе, конечно, трудно поверить, чтобы мальчишка не нашел себе более увлекательного дела. Но ты забываешь, что я рос в иных условиях. В буржуазной Латвии не было ни детских театров, ни Дворцов пионеров. Не было ни октябрят, ни пионерских отрядов. Мы росли скучно, разобщенно, каждый сам по себе. Церковь была для меня единственным местом, где я мог как-то проявить себя. Всем моим близким и дедушке нравилось мое увлечение церковью. Поэтому, когда я попросил разрешения прислуживать в церкви, он одобрил мое намерение. Но предупредил, что это дело серьезное и нельзя относиться к нему как к игре.

— Помни, Лешенька, — ласково погладив меня по голове, наставительно сказал дед, — алтарь — святое место. Там невидимо присутствует сам бог. Входить в алтарь могут только особо посвященные лица — духовенство. Из простых людей этой чести удостаиваются немногие: те, кто живет праведной жизнью, соблюдает заповеди божий. Если у тебя возникло желание служить богу, значит, сам господь невидимо призывает тебя на это служение. Смотри же, внучек, будь достоин его избрания!

Эти слова глубоко запали мне в душу. После разговора с дедушкой богослужение перестало для меня быть игрой, стало священнодействием. Я поверил, что сам бог выбрал меня из числа многих других детей для того, чтобы сделать своим верным слугой.

Входя в алтарь, надевая на себя «священные» одежды, участвуя в богослужении, я чувствовал себя в особой роли избранника божия. Мне казалось, что я чем-то отличаюсь от других мальчиков, по крайней мере, должен отличаться.

Но чем?

Ответ подсказал мне дедушка: нужно стараться соблюдать «заповеди божий». И я, как мог и умел, старался это делать. Старался больше молиться, постился, старался никого не обижать, слушаться старших.

Я еще больше полюбил церковь, гордился своим участием в службе. Если почему-либо не мог пойти в храм, тяжело переживал. Родители знали об этом и иногда вместо наказания не пускали меня в церковь. Я горько, горько плакал.

Быстро бежали дни, месяцы, годы… Наконец мне исполнилось семь лет. Я пошел в школу, научился читать. И дедушкина комната стала для меня еще привлекательней.

Стоял там старый-старый книжный шкаф. В этом шкафу хранились книги. Мне они казались таинственными, загадочными. Почему — не знаю сам. Наверное, потому, что, когда я был маленьким, дедушка строго-настрого запретил их трогать. Зато я видел, как он в свободное время брал какую-нибудь из этих книг, садился за стол, не спеша надевал очки и погружался в чтение. В это время его старались не отвлекать разговорами.

Конечно, меня интересовало, что же написано в дедушкиных книгах. Не раз я просил его почитать мне вслух, но всегда слышал в ответ: ты еще мал.

И вот теперь я сам мог читать дедушкины книги.

Из них я все больше узнавал о боге. Если раньше я просто верил в боженьку, смутно представляя его себе, то теперь моя вера приобрела большую определенность.

В руки мне попадались и страшные книги, после которых я долго не мог заснуть или просыпался от того, что мне снились кошмары. Это были книги о злой силе, о черте, о сатане. В них яркими красками рисовался ад, где мучаются грешники.

И я верил. Верил глубоко и искренне. Церковь уже крепко держала меня в своих сетях.

Хитрый поп и Миша

Конечно, то, что мы узнаем, видим в раннем детстве, запоминается на всю жизнь. Поэтому религиозное воспитание, которое я получил в семье, надолго запало в душу. Я вырос верующим, окончил Московскую духовную семинарию и академию. Около пяти лет прослужил священником… Да, дорого заплатил я за красивую ложь о боге: почти тридцать лет жизни прошли впустую.

Но бывает и так: верующим становится сознательный человек. Недавно мне позвонили из школы:

— Приезжайте скорее! У нас беда!

Оказывается, в школе узнали, что ученик седьмого класса верит в бога. Ребята сначала растерялись: уж очень случай необычный. И в самом деле, что тут предпринять? На совет отряда вызвать? В стенгазету написать? Выделили самых сильных учеников, чтобы они с этим мальчиком поговорили, постарались переубедить его, доказать, что бога нет и быть не может. Говорили, спорили несколько дней — толку никакого. Тогда и решили попросить меня рассказать Мише о себе, о том, как вера в бога исковеркала мою жизнь. В конце концов Мишу удалось спасти. Но как случилось, что ученик седьмого класса попал в сети врага? Я много раз встречался с Мишей, мы подолгу беседовали. И я хочу рассказать тебе его историю.

Миша неплохо учился, любил кино и шахматы, был веселым, общительным мальчиком. Правда, родители его верили в бога, но сына не принуждали молиться, ходить в церковь. Люди простые, малограмотные, они соблюдали церковные обряды больше по привычке. Вся вера родителей Миши проявлялась в том, что в углу их комнаты висели иконы, справляли они религиозные праздники да изредка ходили в церковь. И Миша никогда не заинтересовался бы религией, если бы не случай.

Мишина семья жила в старом доме. Но вот пришло время — старую развалюху сломали, и они получили квартиру в благоустроенном доме. Переехали, купили новую мебель, отпраздновали новоселье. И тут Мишина мама вспомнила, что по церковным традициям нужно освятить новое жилье.

Пригласили священника. Он приехал в сверкающей черной «Волге». Это был человек лет пятидесяти с лишним, холеный, в дорогом, хорошо сшитом модном костюме.

В передней священник разделся, снял пиджак и прямо на рубашку надел черную шелковую рясу. Начался молебен.

Квартиру окропили «святой» водой. Гостеприимные хозяева пригласили священника к столу.

Сначала разговор не ладился: трудно было найти общую тему. Хозяева думали, что со священником можно говорить только о божественном. Но служитель церкви оказался человеком общительным. Он расспросил, где работают родители Миши, как учится их сын, чем он увлекается. Говорил священник много: шутил, рассказывал разные интересные случаи из своей жизни. Миша с интересом слушал и отвечал на его вопросы. Он впервые в жизни беседовал с «батюшкой».

Раньше Миша думал, что попы недалекие люди. Ничего они, кроме своей службы, не знают, ничем не интересуются. А тут оказалось, что их гость знает намного больше, чем Миша, что он прекрасно знаком с художественной литературой, живописью. Но особенно поразило Мишу то, что священник разбирался даже в науке. Он восхищался последними достижениями кибернетики, радовался, что советские космонавты так блестяще завершили свои полеты… Правда, при этом священник довольно часто поминал бога. Но Миша как-то не придал этому значения. Священник заметил, что произвел на мальчика впечатление, и, прощаясь, сказал ему:

— Миша, сегодня я тороплюсь, мне нужно поспеть к вечернему богослужению. Но я вижу, тебе интересно было со мной беседовать. Так заходи ко мне в церковь. Нет, в церковь тебе неудобно. Приходи лучше ко мне домой. Там мы сможем с тобой поговорить обо всем, что тебя интересует. Даже поспорить. Я видел, ты не во всем согласен со мной. Но ты мальчик смышленый, и мне приятно будет иметь такого противника. Да, наверное, и тебе будет полезно узнать многое, о чем ты не знаешь еще. Так заходи!..

Миша недолго думал, стоит ли ему, пионеру, принимать это приглашение. Мише льстило, что священник назвал его смышленым мальчиком, сильным противником. Через несколько дней он пришел к священнику в гости. Здесь его встретили очень приветливо. «Матушка» — жена священника — усадила Мишу за стол, предложила чай.

Так за угощением священник и советский школьник вели между собой «душеспасительные» беседы. Собственно, говорил больше хозяин. А Миша только слушал, открыв рот, неторопливую его речь.

— В каждой травинке, в каждом цветке, в каждой букашке отражается великая премудрость творца — бога. Ты изучал ботанику и знаешь, что самый малый, только что вылезший из почки листочек служит дереву. Все приспособлено в нем, чтобы жил могучий дуб-великан. Кто научил этому листок? Кто одел в прекрасные наряды цветы, бабочек, птиц?.. В каждой травинке есть своя красота и премудрость. И все они — травка, цветы, деревья — не только радуют наш взор, но они служат человеку, они совершают огромную работу. Вспомни, куда девается из воздуха излишек углекислоты? Почему разлагается она при помощи солнечного света на углерод и кислород? А углерод перерабатывает в питательные вещества. Кислород же возвращает в атмосферу. Но кто научил этому растения и кто дал им такую способность?

Миша молчал. А священник продолжал свою речь:

— Скажи-ка мне, дружок, разве неудивительно, что в разные времена года птицы меняют цвет своего оперения, а звери — цвет шерсти?.. Можно до бесконечности приводить такие примеры, но и сказанного достаточно, чтобы убедиться: не было бы бога — не было бы и разумности в природе. Подумай над этим, мой мальчик!

И Миша думал. Ему казалось, что «батюшка» говорит разумно. Он вроде бы основывается на науке, приводит убедительные факты, примеры.

Так тонкой струйкой вливал хитрый священник яд религиозной лжи в Мишину голову. Он пригласил мальчика бывать у него и впредь. Священник не просто рассказывал. Каждый раз, когда Миша приходил к нему, он подробно расспрашивал о том, что Миша думал, что читал, как понял прочитанное. И если видел, что мальчик чего-то не усвоил из прошлой беседы или в чем-то еще сомневается, священник не ленился рассказать ему вторично. Он добивался одного: чтобы Миша привык мыслить так, как хотелось ему, священнику. И, только когда он убеждался, что Миша искренне согласен с его словами, шел дальше. Это продолжалось до тех пор, пока Миша не стал верующим.

А в школе и не подозревали, над чем мучительно бьется мальчик, о чем он думает, какие мысли — чужие мысли — роятся у него в голове. Никто не поинтересовался, почему Миша перестал дружить с ребятами, как-то замкнулся в себе.

Не думайте, что Миша сдался сразу, без боя. Нет, вначале мальчик спорил, пытался разбить, опровергнуть доводы, которые приводил священник. Но умный, хитрый «батюшка» быстро находил самое слабое место своего противника, и Миша всегда оказывался побежденным.

А знаешь, почему Миша проигрывал? Потому что у него не было знаний.

Ты удивлен:

«Как же так, ведь он неплохо учился?»

Да, Миша считался успевающим учеником, и отметки он получал неплохие. Но то, что он слышал на уроках, читал в учебнике, не было им продумано, хорошо понято. Миша перегружал свою память, но не давал работы уму. И в голове у него оседали отдельные, не связанные друг с другом сведения по химии, физике, ботанике. Одним словом, Миша вышел на бой безоружным. Такого бойца легко положить на обе лопатки и взять в плен. А если бы Миша хорошо продумал то, что учил в школе, он сразу увидел бы, что рассуждения священника — красивые, но пустые фразы, и тогда ему легче было бы разоблачить своего духовного наставника.

Знаешь, давай проделаем такой опыт: поставим себя наместо Миши и разберемся внимательно в том, что проповедовал священник.

Священник говорил, что каждое растение и животное приспособлено к жизни.

Правильно это? Да, правильно, если эту фразу уточнить: приспособлено к жизни в определенных условиях. Но «устроил» все это не бог или другая какая-то разумная сила.

Великий английский естествоиспытатель Чарлз Дарвин показал, что целесообразность в строении живых организмов объясняется вовсе не разумным их творением, а естественным приспособлением их к условиям существования. Выживают те растения и животные, которые лучше других, так сказать, приноровились к окружающей среде. Те организмы, которые не могут примениться к окружающим условиям или применились недостаточно, погибают и не оставляют после себя потомства. Организмы, которые выживают, передают полезные признаки потомству. Этот закон естественного отбора объясняет, почему растения и животные устроены «разумно» или, точнее, приспособлены к данной среде. Именно к данной среде. Потому что те отличия, которые полезны организму в одних условиях, могут оказаться бесполезными и даже вредными в других. Например, известно, что заяц-беляк два раза в год меняет окраску. Объясняется это условиями существования: зимой на фоне снега белый заяц менее заметен, чем коричневый. Но попробуйте переселить такого зайца в местность, где не бывает снега. Цвет его шерсти все равно будет меняться, хотя это окажет зайцу плохую услугу. 8начит, организм устроен совсем не разумно, а просто приспособлен именно к данным условиям.

Вот мы опровергли с помощью учения Дарвина и второй довод Мишиного противника: будто бы в каждой букашке отражается великая мудрость творца — бога.

Священник говорил Мише, что цветы «радуют наш взор», что будто бы бог и создал их для этой цели. Опять ложь.

Почему некоторые растения имеют яркие цветы? Чарлз Дарвин ответил и на этот вопрос. Он писал:

«Цветы считаются самыми прекрасными произведениями природы, но они резко отличаются от зеленой листвы и тем самым прекрасны только ради того, чтобы легко обращать на себя внимание насекомых. Я пришел к этому заключению на основании неизменного правила, что когда цветок оплодотворяется при посредстве ветра, он никогда не обладает ярко окрашенным венчиком. Некоторые растения постоянно приносят двоякого рода цветы: одни открытые и окрашенные, привлекающие насекомых; другие закрытые, неокрашенные, лишенные нектара и никогда не посещаемые насекомыми. Отсюда мы вправе заключить, что если бы на поверхности земли не существовало насекомых, то наши растения не были бы усыпаны прекрасными цветами, а производили бы только такие жалкие цветы, какие мы видим на сосне, дубе, лещине, ясене или на наших злаках, шпинате, щавеле и крапиве, которые все оплодотворяются при содействии ветра».

Ну, а как быть с круговоротом углерода и кислорода? Здесь священник только прикрывался наукой, чтобы запутать Мишу. Помнишь, он утверждал, будто растения созданы богом, чтобы усваивать углерод и выделять кислород?

Для того чтобы развиваться, любому растению требуется углерод. Но растение не может, подобно животному или человеку, передвигаться с места на место. Поэтому развитие растительных организмов шло таким путем, что они приспособились добывать углерод из воздуха, из углекислоты. И в этом нет ничего чудесного.

Как видишь, щит, которым прикрывался Мишин противник, оказался не таким уж прочным: старые сказки о боге, замаскированные под науку.

Современные деятели церкви прекрасно понимают — открыто выступать против науки в наши дни было бы просто смешно. Ведь ни один здравомыслящий человек не поверил бы тому, кто стал бы утверждать что-либо прямо противоположное науке. И поэтому защитники религии меняют тактику, изворачиваются. Например, в библии — главной «священной» книге христиан — есть места, которые сейчас звучат слишком уж нелепо. Рассказывается, например, как один пророк, которого звали Валаам, ехал на ослице. Побил он эту ослицу, а она вдруг заговорила человеческим голосом… Ну кто сейчас поверит, что так и вправду было? По-этому церковники предпочитают не вспоминать о таких сказках.

Но есть библейские рассказы, которые обойти молчанием нельзя. Они слишком хорошо известны верующим. И тогда церковники пытаются истолковать эти истории так, чтобы они выглядели правдоподобно. В библии написано, будто бог создал мир за шесть дней. Теперь, когда наука доказала, что Земля существует многие миллионы лет, церковники по-новому пытаются истолковать слово «день». «День творения, — говорят они, — нельзя понимать буквально. День — это очень большой период времени».

С другой стороны, они все больше стараются в своих доводах использовать разные научные примеры, но… объяснять их по-своему, так, чтобы эти объяснения не опровергали религию, а доказывали ее правоту.

Так, все мы восхищаемся полетами в космос. Они — свидетельство могущества человека и его разума. Но богословы стараются даже покорение космоса приписать… богу. Они говорят: а кто дал людям разум? Разве не бог? Значит, в конце концов, он, а не человек является причиной побед человека в деле покорения звездных миров.

Но как бы ни старались богословы обновить религию, сущность ее все равно остается прежней.

Бог и … папиросы

Порой ребята слышат от взрослых рассказы о всяких чудесах — о гаданиях, вещих снах, предсказаниях. И когда с ними случается какое-нибудь таинственное, необъяснимое, на первый взгляд, событие, они приписывают его действию сверхъестественных сил, бога. Разубедить тут бывает очень трудно. Сами, мол, убедились, что чудо есть.

Со мной в детстве произошел случай, который в свое время очень укрепил мою веру и как бы показал мне наглядно, что есть бог.

Когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, был у меня приятель Пепка. Настоящее имя его было Петр, но все почему-то звали его Пепкой. Он был сыном сторожа той церкви, в которой служил мой дедушка, и жил вместе со своим отцом недалеко от нас. Мы с Пепкой часто играли в скверике возле церкви.

Однажды Пепка подзывает меня и спрашивает шепотом:

— Лешка, ты когда-нибудь курил?

— Нет, — отвечаю, — не приходилось.

— Давай попробуем.

— Давай. А у тебя есть папиросы?

Вместо ответа Пепка достал нераспечатанную пачку папирос и с гордостью показал мне:

— Вот, новенькая!

— Где взял? — полюбопытствовал я.

— Стащил у бати.

— А не узнает?

— Нет. У него их много.

— Давай закуривай!

— Давай!

Но тут оказалось, что нет спичек. Решили, что за спичками пойду я, чтобы Пепка не навлек на себя подозрений.

Через пять минут все было в порядке. Мы стояли в кустах церковного скверика, держали во рту папиросы и пытались изобразить заядлых курильщиков. Но курить мы не умели, кашляли, из глаз текли слезы.

— Леха, ну как, хорошо? — давясь дымом, спрашивал Пепка.

— Кхе-кхе, ничего, хорошо!

— Курим?

— Дымим!

Через несколько дней мы научились курить довольно сносно. Кашляли уже меньше, а Пепка даже стал пускать дым через нос. У меня это никак не выходило. Чтобы доказать свое превосходство и поразить меня, Пепка клялся, что через пару дней сможет выпускать дым через уши.

Выполнить свое обещание Пепке так и не пришлось. Однажды, когда мы безмятежно курили, Пепкин отец заметил, что из-за кустов идет дым. Решил посмотреть, не горит ли что. И тут он обнаружил нас.

Пепку нещадно выпороли. Отодрав сына, сторож пошел и рассказал о моем «грехе» матери. Мама расстроилась, плакала. Рассказала отцу и деду. Меня не били. Но на семейном совете придумали другое. Мама долго внушала мне, что курить грешно, потом подвела меня к иконе и сказала:

— Видишь, Леша, икону?

— Вижу, — ответил я.

— Так вот, поклянись перед ней, что в жизни своей не только никогда не будешь курить, но и в рот не возьмешь папиросы. Если не дашь клятвы, больше не пущу тебя в церковь: там не место греховодникам. Выбирай одно из двух.

Что мне было делать? Церковь я любил, привык ходить туда и прислуживать, намеревался стать священником. Лишиться всего этого? Ни за что!

Недолго думая я сказал матери:

— Мама, обещаю тебе: больше курить не буду.

— Не мне обещай, а богу!

— Обещаю!

— Клянешься?

— Клянусь!

— В знак клятвы перекрестись перед иконой.

Я перекрестился. После этого мама успокоилась. Она знала, как сильно я верю в бога, и была убеждена, что я не посмею нарушить клятву.

Курить я не привык, и поэтому долгое время даже не вспоминал о папиросах.

Прошло несколько месяцев, может быть полгода. Однажды дома никого из взрослых не было. И вдруг совсем случайно я увидел на столе папиросы. Их, вероятно, забыл кто-нибудь, кто по церковным делам приходил к дедушке, потому что у нас в семье никто не курил.

Тут мне страшно захотелось выкурить папироску. Я знал, что Пепка, несмотря на порку и угрозы отца, тайно курит. Покуривали и многие из моих приятелей. Я что, хуже других?

Быстро нашел я спички и взял папиросу в рот. Вдруг мой взгляд упал на икону. Ту самую, перед которой я клялся матери, что никогда не закурю.

«Как быть? — пронеслось в голове. — Ведь я дал слово, да еще не кому-нибудь, а самому богу. Страшный грех нарушить клятву…»

Но какой-то другой, тайный голос нашептывал мне иное:

«Подумаешь! Ну и что из того, что ты клялся? Ведь тебя же заставили это сделать…А такая, вынужденная клятва не действительна. Неужели богу жалко, если ты выкуришь одну-единственную папироску? Многие курят, но ведь бог не карает их. Не богу, а маме хотелось, чтобы ты бросил курить. Ну, а маму можно и не послушаться. Тем более один разок».

«Нехорошо, непорядочно нарушать слово!» — возражала моя совесть.

«Интересно, а что сделает со мной бог, если я обману мать?» — подзадоривало любопытство.

Теперь мне уже не столько хотелось курить, сколько просто испытать бога. Мать обмануть ничего не стоит: она придет не скоро. Я открою окно, дым выветрится, и никто, кроме меня и господа бога, о моем поступке знать не будет.

«Посмотрим, что сделает бог со мной за нарушение клятвы…»

Я чиркнул спичку и закурил.

Медленно догорела папироса. Я открыл окно, тщательно проветрил комнату. Даже вычистил зубы и прополоскал рот, чтобы от меня не пахло табаком. Вышел во двор. Погулял. Снова вернулся домой.

«Нет, табаком не пахнет. Теперь буду курить только дома, когда никого нет», — решил я и, успокоившись, принялся за свои дела.

Через некоторое время раздался звонок: пришла мать. Первым долгом она спросила:

— У нас кто-нибудь был без меня?

— Нет, — ответил я.

— Ты что-то скрываешь. Скажи, кто приходил?

— Да что ты, мама! Я был дома один.

— Тогда почему же пахнет табаком?

Я был настолько уверен, что запах табака давно выветрился, что совершенно растерялся. Не зная, что ответить матери, я густо покраснел.

— Ты курил? Неужели… неужели ты нарушил клятву?!

Я молчал. Мама не сердится, не кричит на меня. Она, скорее всего, сама ужасается глубине моего греха.

Я краснею все больше и больше. Не знаю, что мне делать. Лгать теперь уже бесполезно. Признаться во всем страшно. Не потому, что боюсь наказания. Не о нем я сейчас думаю. Страшно и стыдно, что нарушил клятву, данную богу. Теперь какой же я верующий?!

А мама, как бы угадывая мои мысли, медленно сказала:

— Эх, ты! Я-то думала, ты по-настоящему веришь в бога. А оказалось, моему сыну безразлично всё, даже святой крест, который он положил на себя перед иконой. Какой же ты мне сын после этого?

Мое состояние было поистине ужасным. И я упал на колени:

— Господи! Господи боже мой! Прости меня, окаянного грешника!

Молился я горячо и искренне. В этот момент я не просто верил в бога. Нет. «Верил» — не то слово. Я был убежден, что бог существует. Убежден больше, чем в том, что существую я сам.

«Как могло случиться, — думал я, — что мать узнала о моем проступке? Кто ей мог сказать об этом? Ясно, как день, — это сделал бог, чтобы наказать меня. Он грозный. Он не потерпит, чтобы его обманывали, надругались над священной клятвой… Боже, чем могу я искупить свой грех перед тобой?»

Бог молчал. Он сурово смотрел на меня с иконы. Вместо него заговорила мама!

— Я вижу, ты осознал всю тяжесть своего греха. Пусть сегодняшний случай будет тебе уроком на всю жизнь. Больше я с тебя клятвы брать не буду и наказывать — тоже. Я уверена, что теперь ты никогда не повторишь своего проступка.

— Конечно. Можешь быть спокойна, мама.

Этот случай сильно укрепил мою веру. Нечего и говорить о том, что теперь я и не думал о курении. Важно другое.

Тогда я еще не понимал, что никакого чуда не произошло. Просто мама, войдя в дом, почувствовала запах табака. Ничего необычного в этом нет. Она не курила, не любила табачного дыма. Я же, видимо, плохо проветрил комнату, а когда пришел с улицы, не ощутил запаха табака лишь потому, что уже привык к нему. Но никто из взрослых не помог мне разобраться в случившемся. Наоборот, их радовало, что я лишний раз убедился — бог есть.

Я привел тебе лишь три примера из своей жизни. Но из того, что ты узнал, я думаю, ты понял, почему все же кое-кто из ребят и теперь верит в бога.



Но вернемся к нашему разговору о тех, кто по тем или иным причинам попал в руки церковников. Теперь это не человек, теперь это раб божий, учит церковь.

Раб не смеет рассуждать, не может поступать по своему усмотрению. Раб должен слепо повиноваться своему господину. Именно этого и добивается церковь от человека, который поверил в существование бога. Недаром Белинский говорил: «В словах бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут…»

Рабы божьи… Но видят ли эти рабы своего господина? (Кстати, церковнославянское слово «господь» в переводе на русский язык означает «господин».) Нет! От имени несуществующего бога говорят его «уполномоченные» — священники. И выходит, что верующих только называют божьими рабами, а на самом деле они рабы духовенства, служителей церкви. Но превратить человека в раба, удержать его в повиновении не так-то просто. И церковники придумали целую систему одурманивания людей.

«Крещается раб божий…»

Человек только родился, а церковь уже предъявляет на него свои права.

— Не будет счастья вашему ребенку, если не окрестите его, — запугивают священники родителей. И те, большей частью «на всякий случай», несут малыша в церковь.

Крещение считается одним из самых главных обрядов в христианской религии.

Обычно крестят сразу нескольких младенцев. К назначенному часу в церкви собираются родители, крестные отцы и матери — кумовья, любопытные. Стоят и ждут.

Наконец из алтаря выходит священник.

— Готовы? — спрашивает он. — Начнем крещение.

Он берет старую, потрепанную книгу и начинает читать. Никто не понимает ни слова: батюшка читает быстро, невнятно да и дети кричат.

Вдруг поп оборачивается и начинает ни с того ни с сего дуть детям в лицо. Все это странно и смешно, но, оказывается, необходимо для того, чтобы изгнать из детей злого духа, который в них гнездится.

Потом следует обряд отрицания сатаны. Кумовья с детьми на руках и священник поворачиваются лицом к западу, вернее, в противоположную от алтаря сторону, где, по мнению церкви, находится царство сатаны. Почему его царство именно на западе, а не на востоке, севере или юге, понять трудно. Но оставим это на совести служителей церкви.

Священник поворачивается лицом к западу и спрашивает серьезнейшим тоном у младенца:

— Отрицаешься ли сатаны и всех дел его, и всех аггел (демонов) его, и всего служения его, и всея гордыни его?

Младенцы, к которым обращается священник, молчат или кричат не своим голосом. Они не то что ответить на такой вопрос, но и «папа-мама» говорить еще не умеют.

Тогда поп велит отвечать за них крестным. Но крестные не понимают славянского языка и по большей части ни в бога, ни в черта не верят. Тогда поп сам отвечает за них и за младенцев:

— Отрекаемся!

Вслед за отречением священник говорит:

— Дуни и плюни на него (дунь и плюнь на него)!

Крестные дружно плюют на ребенка. Поп выходит из себя:

— Да не на ребенка плюйте, а на сатану! Экие непонятливые!

А где этот самый сатана? Шут его знает…

Но вот с сатаной покончено. Начинается обряд освящения воды в купели. Священник усердно молится богу, чтобы в воде «не утаился демон темный», хотя совершенно непонятно, почему он должен там таиться. Вода — наименее удобное место для демона, да еще «темного», хотя бы потому, что она прозрачна и он сразу был бы заметен.

Наступает самый главный момент крещения. Священник берет ребенка и окунает его три раза подряд в купель. В туже воду окунают второго раба божьего, третьего… Постепенно вода становится мутной и грязной. Но это обстоятельство мало смущает церковников: ведь, по их учению, вода святая. Значит, нечего беспокоиться!

Тех детей, которые не умещаются в купели, попросту ставят в корыто и поливают три раза «святой» водой.

Наконец купание окончено. Священник начинает одевать замерзших детей. Подойдет к каждому, возьмет у крестных крестик на ленточке и рубашонку, наденет кое-как и идет к следующему. При этом он поет себе под нос:

— Ризу мне подай светлую, одевающийся светом, как ризою, многомилостивый Христос бог наш…

Несмотря на просьбы, бог не подает с неба ризу, а предусмотрительные родители покупают распашонки в магазинах у самых обычных продавцов, даже не подозревающих, что они торгуют «светлыми ризами».

Затем следует миропомазание. Лоб, глаза, ноздри, рот, уши, руки и ноги ребенка смазывают особой жидкостью — «миро».

Церковь утверждает, что через миропомазание «преподаются крестившемуся дары святого духа». Дотронулся священник кисточкой до лба младенца — значит, он освятил его ум и мысли, и так далее.

В конце обряда священник выстригает пряди волос у детей и, завернув их в маленький комочек воска, бросает в воду. Суеверные люди считают, что, если воск плавает, ребенок будет жить, потонет воск — ребенок умрет.

Ты прекрасно знаешь, что воск легче воды, и поэтому потонуть не может. Но даже если бы он по каким-нибудь причинам и потонул (например, случайно в комочек воска попал камешек), какая связь между воском и жизнью ребенка?

До Октябрьской революции у нас в стране в русских семьях родители обязаны были крестить всех детей. Иначе и мне выдавали свидетельства о рождении — метрики. Но каждый третий ребенок не доживал и до года: умирал от голода, болезней. Не помогало крещение, не помогали и молитвы…

Писатель А. Серафимович в рассказе «Две божьи матери» очень хорошо показал, почему не на всех детей распространял бог свою «милость».

«На окраине огромного города, высоко над рекой, красиво белел большой дом. Внизу, на берегу, черно дымила фабрика. В третьем этаже белого дома, в громадных комнатах, залитых солнцем, жил хозяин фабрики с семьей. В полутемном подвале жил ткач с ткачихой той же фабрики.

У фабрикантши родилась дочка. У ткачихи тоже родилась маленькая.

В великолепной спальне висел образ божьей матери в золотой ризе. Барыня верила в бога, но знала, что божья матерь хорошо нарисована на доске, а толку от нее никакого не будет, если у человека нет денег. У ткачихи в запаутиненном углу тоже висела икона с почернелым ликом. Ткачиха с глубокой верой молилась, думала, что на нее смотрит сама божья мать, живая.

У фабрикантши были вокруг ребенка няньки, мамки, горничные, и кормила молодуха, которая из-за нищеты с тоской бросила свое дитя в деревне умирать на кислой соске, набитой ржаным хлебом.

Ребенок ткачихи целый день, надрываясь, кричал, голодный, в мокрых вонючих пеленках, некому приглядеть: мать и отец целый день за гремучим станком на фабрике, — и ни на минуту не замирала тоска по своему маленькому.

Дочка фабрикантши расцветала, как цветок, — розовая, с перетянутыми ниточками ручками и ножками. И смотрели на нее нарисованные на доске глаза в золотой оправе. Дочка ткачихи, — желтенькая, со старушечьим личиком, кривыми ножками, как пожелтелая травка в темноте погреба. И смотрело на нее почернелое лицо, нарисованное на потрескавшейся доске.

Заболела дочка фабрикантши. Налетели со всех сторон самые знаменитые доктора, профессора, платили им большие тысячи — и выпользовали девочку. Опять она, розовая и живая, щебетала, как птичка. И смотрела на нее божья мать в золотой оправе.



Заболела дочка ткачихи, — стало ей сводить ручки и ножки, почернело маленькое личико, повело посиневший ротик. Билась головой о доски измученная мать, рвала волосы, кидалась на колени и страстно молилась, мучительно сжимая грудь руками и исступленно глядя на почернелую икону полными муки, слез, надежды, отчаяния глазами:

— Мати пресвятая, пречистая, заступница! Спаси ты мне дочечку… вызволи ты мне дочечку… пущай поздоровеет моя девочка… поставь ты ее на ножки… За что так она мучится?! Мати пресвятая…

Гудит гудок, бросает ткачиха, глотая слезы, больную крошку, бежит работать на фабрикантово семейство. Уходит и ткач на работу, а в глазах — тоска.



Умерла маленькая и лежала, как желтенький свернувшийся листик, а в углу висела черная доска.

Поп торопливо похоронил, стараясь поскорей отделаться и скороговоркой приговаривая:

— Пути господни неисповедимы… зато ей там хорошо будет… на том свете.

— Хочь бы она на этом, хочь бы часочек, один бы часочек как следует пожила, — захлебываясь, выговорила мать.

Поп прикрикнул:

— Не гневи господа! Господь каждому дает крест, и каждый должен нести его. А то гореть тебе в пещи огненной.

Росла и расцветала дочка у фабрикантши; у ткачихи тлела в могиле; и никогда не заживала тоска у замученной женщины.

По-прежнему висели две божьи матери: одна наверху, в вызолоченной оправе, хорошо нарисованная, другая — в полутьме подвала, старая, полопавшаяся».

Этот рассказ взят будто из самой жизни. Обе девочки были отданы под покровительство божьей матери, обе были крещены. Но та, которая росла в роскоши, выжила и расцвела. Другая была задавлена нищетой, и не спасла ее божья матерь. Так чего ж после этого стоят молитвы и церковные обряды!

На свете живут разные народы. Почти у каждого народа своя вера, свой бог и свои религиозные обычаи. Например, русские верят в Христа и крестят детей, а у татар и киргизов другой бог — Аллах и нет обряда крещения. Многие же люди, особенно в наше время, вовсе не верят ни в какого бога и не совершают религиозных обрядов.

Получается, что из всех живущих на земле людей крещеных совсем немного. Гораздо больше некрещеных, и живут они ничуть не хуже тех, кого окунали в «святую» воду и надели на шею крест.

Как видишь, пользы от крещения нет никакой. Но, может, и вреда тоже нет? Почему мы осуждаем родителей, которые несут новорожденного в церковь?

Я уже говорил, что детей крестят всех в одной купели, водной и той же воде. Температура воды никем не проверяется. Когда я был еще священником, произошел такой случай. Монашки налили в купель кипяток и забыли добавить холодной воды. Несчастья не произошло только по счастливой случайности.

В церкви часто бывает холодно, гуляют сквозняки. После купания в таких условиях многие дети заболевают воспалением легких.

Я тебе рассказывал о миропомазании. Этот обряд тоже очень опасен. Миро мажут всех детей из одного пузырька и одной кисточкой, которая никогда не дезинфицируется. А ведь среди детей могут быть и больные. Конечно, порой все сходит благополучно. Но зачем рисковать? Недавно в городе Владимире врачи решили проверить, как сказывается обряд крещения на здоровье детей. На учет взяли всех, кого крестили в 1962 году. Врачи изучили, как эти дети растут, развиваются, чем болеют. И что же оказалось? Среди крещеных детей заболеваний кожи было в три раза, простудных и кишечных заболеваний в два раза больше, чем среди некрещеных детей.

Мало того, с крещением, как и с другими обрядами, церковь связывает проповедь чуждых нам мыслей.

Бог создал человека для счастья, внушает церковь. Но человек грешен. И за свои грехи он терпит болезни, голод, несправедливость. А раз все люди грешны, значит, всегда были и будут страдания, несчастье, горе людское. И нечего против этого бороться: человек бессилен отменить проклятие божие. По учению церкви, грешны даже самые маленькие дети, которые еще и говорить-то не умеют. Интересно, чем же они успели прогневать бога? Оказывается, «справедливый» бог сердит на них… за грех прапрадедушки Адама. Адам и Ева якобы съели в раю яблоко с запретного дерева. За это бог проклял не только их — это еще куда ни шло! — но и все их потомство и выгнал грешников из рая. Виноваты Адам и Ева, а сердится бог на всех новорожденных ребят. Разве это справедливо?

Оказывается, есть хороший способ избавиться от гнева божия — крещение. В тот момент, когда человека погружают в «святую» воду, утверждает церковь, грех смывается, человек как бы рождается заново.

Смешно, не правда ли?

На самом деле не так смешно, как печально. Учение о грехе приносило и продолжает приносить огромный вред людям. Особенно тем, которые живут не в нашей стране, а в государствах, где есть угнетатели и угнетенные. Там защитники религии внушают рабочим и крестьянам, что главная причина их нищеты и бедствий — грех. Точь-в-точь как в рассказе А. Серафимовича. Помнишь, как поп прикрикнул на несчастную ткачиху, которая оплакивала свою умершую дочку: «— Не гневи господа! Господь каждому дает крест, и каждый должен нести его. А то гореть тебе в пещи огненной».

А что значит нести свой крест? Это значит терпеть и не роптать и — боже упаси! — не думать о переустройстве жизни.

В тот момент, когда ребенка погружают в купель, священник произносит:

— Крещается раб божий…

Раб… Что может быть омерзительнее рабства?! К позору человечества, в его истории навсегда останется черная страница, когда одни люди были рабами других людей. Раба не считали за человека. Но это была нужная вещь, потому что раб трудился на своего хозяина.

К счастью, рабство — перевернутая страница в истории человечества. И только церковь не стыдится открыто именовать верующих рабами.

«Хлеб наш насущный…»

День верующего начинается и кончается молитвой. Чтобы легче понять, как должен вести себя религиозный человек, представь на минутку, что ты веришь в бога.

Утро… Ты лежишь в постели. Яркие лучи солнца, которое заглядывает в окно, разбудили тебя. Ты потягиваешься, медленно открываешь глаза, и первое, что видишь, — это небольшая иконка, привязанная к спинке кровати. Она напоминает тебе о боге.

Согласно указаниям церкви, пробудившись ото сна, первым долгом человек должен возблагодарить бога за то, что жив и здоров.

Отдал дань богу, теперь принимайся за свои обычные дела: умывайся, причесывайся, одевайся.

Приведя себя в порядок, ты опять становишься на молитву.

Не беда, если ты не понимаешь смысла молитв. Они ведь написаны на мертвом церковнославянском языке, на котором давно уже никто не говорит. Твое дело повторять то, что составили полторы тысячи лет назад неведомые тебе попы.

Время от времени ты должен креститься и кланяться иконам. Пусть тебя не смущает, что они всего-навсего разрисованные доски. Ты должен обращаться к святым, изображенным на иконах, как к живым существам.

На прочтение всех утренних молитв уходит двадцать-тридцать минут. Несколько раз ты должен стать на колени и поклониться богу до земли.

Наконец молитва окончена. Ты садишься за стол, но перед этим опять помолись богу. Оказывается, те полчаса, которые ты потратил на молитву, еще далеко не все, что ждет от тебя бог. То была молитва утренняя. Тогда ты благодарил бога за прошедшую ночь и наступившее утро. А теперь следует попросить бога, чтобы он благословил твой завтрак.

Только после этого ты имеешь право сесть за стол.

Нет, подожди! Сначала припомни, какой нынче день — не постный ли — и что можно есть, а чего нельзя. Позавтракав, ты опять обязан поблагодарить боженьку. Только перекрестившись и прочитав молитву, можешь бежать в школу.

Кончились занятия, ты пришел домой. Садясь обедать, так же как и перед завтраком, нужно помолиться, «Отче наш… хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

Пообедал — снова благодари бога!

И это еще не все. Молиться надо, как учит церковь, перед началом каждого дела и после окончания его. Поэтому, садишься ли ты готовить уроки, идешь ли в магазин, мастеришь радиоприемник, пишешь сочинение, помогаешь дома — не забудь прочитать молитву.

Так, глядишь, подойдет и вечер. Перед сном, как бы ты ни устал за день, нельзя лечь в постель, не помолившись богу.

Молитвы «на сон грядущий» занимают опять же не меньше получаса.

Так, согласно предписаниям религии, должен проходить каждый день верующего — от колыбели до гробовой доски. В праздники и в будни, зимой и летом, дома и в дороге ты не смеешь отступать от этих предписаний церкви.

Я не собираюсь тебе доказывать, насколько это скучно и нудно. Так можно прожить месяц, ну, год. Но когда это повторяется изо дня в день, из месяца в месяц, тогда даже при самой глубокой вере становится невыносимо.

По крайней мере так было со мной. Если сначала я молился, что называется, с душой, от всего сердца, то позже я выучил молитвы наизусть и повторял их механически. Я знал, что не молиться — большой грех, и не нарушал установленного в доме порядка. А какие слова я произносил вовремя каждой молитвы, не имело для меня никакого значения.

Молитвы отнимают у верующего страшно много времени, которое он мог бы использовать на разные полезные занятия.

Стоит задуматься и вот над чем. Почему верующий должен все выпрашивать у бога? Разве бог не знает, что его «раб» нуждается, скажем, в пище, в одежде. Если не знает, то какой же он «всеведущий»? Если знает, но не посылает благ без усиленных просьб, то этим он унижает и себя и человека.

Да разве бог, например, дает людям пищу? Верующие думают, что он. Но ведь хлеб с неба не падает. Его своим трудом выращивают люди. Можно сколько угодно стоять перед иконами и просить бога, но, если хлеб не вырастят на полях люди, если его не привезут в магазин, никакой бог не пошлет его. И, напротив, если человек трудится, зарабатывает деньги, то на них он купит себе хлеба и других продуктов, не вымаливая их у несуществующего бога.

Верующие могут возразить: конечно, бог с неба хлеб не посылает, но от него зависит урожай.

Опять неверно. Раньше в царской России, особенно в деревнях, почти все люди были верующие. Но когда они просили у бога помощи, он не посылал хороших урожаев. Ведь до революции даже в урожайный год крестьянин едва-едва мог дотянуть до осени. А если хлеб родился плохо, целые деревни, даже губернии вымирали от голода. Не помогал бог.

Привычка просить «хлеба насущного» у бога появилась в те времена, когда люди были бессильны перед холодом и болезнями, землетрясениями и неурожаями, перед всякого рода угнетателями. Милость божья была их последней надеждой.

Но если такая молитва была понятна в условиях далекого прошлого, то она становится совершенно нелепой и смешной в нашей стране, где все люди сыты, обуты, одеты, где никто не трепещет от неуверенности — что будет с ним завтра. Напротив, мы знаем, что наше завтра будет еще лучше, чем сегодняшний день!

А кому нужны эти бесчисленные поклоны? Неужели богу? Даже если бы он и существовал, нельзя себе представить, чтобы они ему доставляли какое-нибудь удовольствие, не наводили бы скуку.

У Алексея Максимовича Горького есть сказка. Называется она «Яшка». В ней рассказывается о том, как бездомный, вечно голодный мальчишка Яшка — герой сказки — после смерти будто бы попал в рай.

«Смотрит Яшка — невиданно хорошо в раю: посреди зеленого луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде — во цветах, на деревьях — херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по веселым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

— Господи, — говорят, — ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё — имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрепано, ручки-ножки изломаны, ребрушки наружу торчат, а всё — славы твоея ради!

Слушает господь, — немножко морщится.

— Да уж ладно! — говорит. — Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поете. Ну, — пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только — спели бы вы хоть разок веселое что-нибудь, а?

А святые угодники опять свое:

— Господи, — кричат, — миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а все тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

— Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять свое тянут…

Смотрит Яшка, слушает, не все ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселем объелся.»

Стало Яшке жалко бога — какая у него жизнь? Тоска смертная. И упросил он господа вернуть его на землю. Лучше побои, холод и голод, чем райское блаженство.

Скучно богу, скучно и молящимся. Но если ты веришь в бога, молиться надо. Так велит церковь...

Читать далее >>

Просмотров: 863
Рейтинг: 5.0/2
Добавлено: 02.04.2014

Темы: Бог, святые, библия, святая вода, попы, Почему это страшно, жизнь, вера, религия, борьба с религией
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]